Глава 18

— Как забрали⁈ Ты же за него головой отвечаешь⁈ — всплеснул руками Иосиф Самуилович.

Он тут же нагнулся, проверил, все ли мешки на месте, посчитал коробки, одну даже открыл, пересчитал банки с тушенкой. Разогнувшись, дядя Ёся сердито спросил Михалыча:

— И кто таки это все будет нести? Вова у нас мальчик не только талантливый, но и очень сильный, но это таки не значит, что на нем можно всем ездить.

Михал Михалыч сердито нахмурился, ноздри раздулись, на щеках заходили желваки, он уже открыл рот и я даже смог представить, какими словами он сейчас отчехвостит старого еврея.

— Иосиф Самуилович, вы дайте объяснить человеку, — я прекратил в зародыше готовую начаться перепалку.

— По правилам забрали, — Михалыч сунул руку куда-то за пазуху, достал сложенные вчетверо листы бумаги, развернул, показав нам подписи и печати. — По приказу генерала Конева. Вот начальник тыла фронта подписался — Кацнельсон.

— А… тогда это дело другого рода, это все хорошо, это все замечательно, это значит все правильно! — обрадовался дядя Ёся. — Илья Несунович таки знает, что делает, а он плохого не делает никогда. Если он документы сделал — комар муху не подточит, и твоей голове в ближайшее время абсолютно ничего не угрожает.

— Так-то оно так, только вот на чем мы дальше поедем? — я вздохнул, присел на вещмешки.

Послышался звук мотора, работающего на предельных оборотах. Из-за угла буквально вылетел автобус и, обдав нас снегом, притормозил рядом. Я сразу вспомнил фильм «Место встречи изменить нельзя» — Шарапов и Жеглов ездили примерно на таком же. Во всяком случае, на очень похожем.

Открылась мощная дверь, из салона выскочил веселый военный в ладном полушубке, с портупеей через плечо и в лихо заломленной на бок шапке-кубанке.

— Товарищи артисты, принимайте трофей! Подарок самого командующего! — радостно сообщил он. — Кто у вас тут старший? Распишитесь!

Он открыл планшет, достал документы. С минуту озадаченно посмотрев сначала на Иосифа Самуиловича, потом на Михалыча, все-таки протянул бумаги на подпись дяде Ёсе. Тот замахал руками, затараторив:

— Ой-вэй, таки куда старому еврею в начальники? Хотя, конечно, спасибо!

Я встал, подошел и, взяв у «дарителя» непроливашку, откинул крышку, ткнул туда перо и расписался внизу документа. Это были бумаги на трофейный «Оппель Блиц» и я передал их Михалычу.

Шофер никак не отреагировал. Он замер и, кажется, перестал дышать: смотрел на автобус примерно так, как дети смотрят на деда Мороза, протягивающего им подарок на Новый год — недоверчиво, но в то же время с восторгом. Усы Михалыча топорщились, губы шевелились, но он не мог произнести ни слова. Когда же, наконец, способность говорить вернулась к нему, он тихо выдохнул:

— Твою ж дивизию!..

Со стороны водителя открылась дверь, послышался крик:

— Ну кто тут хозяйство принимать будет? Давайте скорее. Тут еще инструмент и оборудование внутри…

Михалыч быстро побежал к водителю автобуса — принимать «хозяйство».

— Имею наглость спросить, а что за оборудование? — дядя Ёся посмотрел на военного с вопросом.

— Печь, на бензине работает. Чтобы вам тепло было. Там еще отсек — две кровати стоят, в два яруса и стол для совещаний. Автобус штабной, враг не успел забрать, бросили немцы при отступлении. Так быстро драпали, только пятки сверкали, — он оглянулся, посмотрел на автобус так, будто сам его обил у нацистов. — А вообще немцы шикуют. Таких автобусов днем с огнем не сыщешь, этот единственный был, — и военный сделал приглашающий жест рукой.

Иосиф Самуилович подхватил скрипку, другой рукой поднял со снега свой вещмешок и первым вошел в автобус.

За ним женщины. Потом подбежал Вова с оркестровыми тарелками, водрузил их на коробку, сгреб остатки вещей и тоже пошел к автобусу.

— Агитбригада «Огонек» благодарит вас, — я протянул руку веселому военному, он пожал ее и со смехом ответил:

— Мое дело маленькое, приказали — выполнил. Мне-то за что спасибо? Это вы генерала Конева благодарите, он распорядился. Сильно ему ваш концерт понравился, передал, что редко так бывает, чтобы агитбригада прямо на фронт приехала. Обычно к линии фронта артисты почти не приближаются, все больше в тылах концерты дают, — сказал он, улыбаясь и, не сдержавшись, добавил:

— Но самое главное — погнали немцев! Наконец-то погнали!

И он, козырнув, пошел прочь.

Мне понятен его боевой настрой, понятна его радость, но разделить их я, к сожалению, не мог. Просто потому, что слишком много знал. В начале января сорок второго года войска Калининского фронта прорвут новую линию обороны противника, с запада и юго-запада охватят Ржев и завязнут на долгие тринадцать месяцев в изматывающих боях. Фронт остановится. Город Ржев возьмут только в сорок третьем году, после страшных боев, которые в будущем назовут Ржевской мясорубкой.

Но глядя вслед бойцу Красной Армии, который помахал мне рукой и быстрым шагом направился дальше, я от всей души пожелал ему удачи.

Рядом с автобусом остановилась «Эмка». Шофер вышел, открыл заднюю дверцу и вытащил прямо с сидения два больших мешка.

— Кто здесь Кушнер? — спросил он, заглянув в автобус, но тут же пробормотал:

— Мог бы и сам догадаться… — и, передав дяде Ёсе мешки, снова нырнул в свой автомобиль. Вернулся к нам с небольшим, литров на десять, бочонком в руках.

— А это личный подарок от товарища Кацнельсона товарищу Кушнеру. Еще Илья Несунович лично распорядился передать вам паек в дорогу и горячий привет.

— Таки просто привет? — уточнил дядя Ёся.

— Таки нет, — передразнил его водитель «Эмки», — не просто, а с тушенкой и сгущенкой в придачу. Забирайте, — и он кивнул на свой автомобиль.

Забирал Вова, естественно, под чутким руководством дяди Ёси. Когда, наконец, погрузились, Михалыч, погладив руль, воскликнул:

— Ну, родная, поехали!

— А почему «родная»? — тут же поинтересовалась Зоя. — Автобус же мужского рода?

— «Блиц» с немецкого переводится как «молния», — просветил ее Михалыч. — И вообще для настоящего шофера машина — она как женщина: и мать, и жена, и любимая подруга. Моя девочка… — он нежно погладил железный бок, и разве что только что не поцеловал автобус.

Я прошел в салон.

Пока суть да дело с пайком, остальные сборы, Михалыч уже затопил печурку, тепло равномерно расходилось по всему автобусу. Зоя даже скинула полушубок и вздохнула:

— Как хорошо-то!

— Куда уж лучше, — согласилась с ней Зинаида Ованесовна.

Она прошла в конец салона, присела на нижнюю кровать, скинула валенки и прилегла, со стоном наслаждения вытянув ноги. Не смотря на то, что на нашей приме были надеты толстые шерстяные носки, я заметил, что ноги у нее сильно отекли. Руки, кстати, тоже как подушки, и не из-за полноты. Она прикрыла глаза и тут же заснула.

Вова устроился на переднем сиденье и с удовольствием смотрел в окно. Я присел рядом с Иосифом Самуиловичем.

— Как будем в Москве, у меня к вам просьба, — сказал я.

— Любой каприз за ваши деньги, — усмехнулся дядя Ёся. — Ой-вэй, таки не подумай, что мне непременно надо платить. Это я пошутил неудачно. Что надо достать?

Я вздохнул.

— Достать надо врача для Зинаиды, — тихо сказал ему. — Не знаю, что у неё, почки или давление, но не нравятся мне ее отеки.

— Таки да, я тоже заметил. И круги под глазами черные. Но ничего, я найду с каким доктором договориться, чтобы посмотрели быстро, а вылечили еще быстрее, — он покачал головой. — Ой-вэй, нехорошо, как нехорошо болеть…

Я ничего не сказал про его здоровье, про то, как он морщится, когда бежит по ступеням. Морщится, а все равно бегом — не может иначе. Но суставы — это, скорее возрастное, а вот здоровьем нашей оперной дивы надо заняться в первую очередь.

— Иосиф Самуилович, все хочу спросить: а сколько вам лет? — задал вопрос, который можно было не задавать, у меня же доступ к личным делам каждого члена агитбригады.

— В тысяча восемьсот восемьдесят девятом году я имел неосторожность появиться на свет в один день со Львом Захаровичем. Наши мамы так хорошо дружили, так дружили, что рожать в одно время собрались. Так и живу в этом несовершенном мире. Сколько я живу, сколько живу, сам удивляюсь, что так долго, — ответил Иосиф Самуилович. — Мама всегда говорила: «Ёся, не будешь прикусывать язык, тебе его оторвут вместе с головой, чтобы другим нервы не делал».

Он вдруг отвернулся к окну, поднял воротник, шапка съехала на брови. В этот момент дядя Ёся стал неуловимо похож на маленького воробья. Я пересел на свободное сиденье, понимая, что меньше всего сейчас ему нужна компания: еврей вспомнил свою маму…

Мы ехали по улице, застроенной на удивление уцелевшими деревянными домами. Если центр Калинина был разрушен в ходе боев, то на окраинах порой даже невозможно вот так, на взгляд, предположить, что здесь шли бои. Город так быстро взяли, что немцы не успели поджечь все, что горит, как делали обычно при отступлении.

Навстречу тянулись вереницы людей, предусмотрительно прижимаясь к обочине. В основном женщины и дети. Многие тянули за собой санки, груженые скарбом, многие несли узлы. Кто-то сидел на обочине, на узлах или прямо на снегу, отдыхая.

— Смотри, люди возвращаются в город, — тихо сказала Зоя, присев рядом.

— Это не столько люди, Зоя, сколько жизнь в город возвращается, — ответил ей.

Михалыч сбросил скорость, потом и вовсе притормозил.

— Что случилось? — подошел к нему.

— Пост, — шофер кивнул на троих бойцов впереди. — Автобус немецкий, так что лучше самому остановиться. Могут выстрелить, не разобравшись.

На нас действительно направили карабины, но Михалыч спрыгнул с кабины, протопал по снегу к посту и показал документы.

— Все в порядке, товарищи, агитбригаду везу, — пояснил он.

До Москвы нас останавливали еще три раза. Еще три раза Михалыч притормаживал, едва увидев пост, выскакивал из кабины, осторожно прикрывая за собой дверь, показывал документы. Два раза вошли в автобус с проверкой. Мы показали документы, ничего особенного, обычные проверки в военное время.

В столицу въехали, когда уже начинало темнеть, со стороны Ленинградского шоссе. Еще один пост сразу за заставой. Замерзшие красноармейцы, к которым Михалыч подскочил с документами в руке, равнодушно глянули на него и махнули рукой:

— Проезжайте. Учтите, до комендантского часа совсем немного осталось.

Город за несколько дней нашего отсутствия неузнаваемо изменился. Да, дороги иссечены гусеницами танков; да, воронки повсюду, из воронок торчат балки и валяются листы кровельного железа, свернутые в невозможные узлы; да, стекол в большинстве в домов нет — повылетали во время бомбежек. Но тротуары уже расчищены, завалы местами разобраны и, главное, люди! Людей на улицах не то, чтобы много перед комендантским часом, но они есть.

На углу улицы Горького суета. Грузовик ЗИС, с кузовом, до верху наполненным битым кирпичом, медленно полз в сторону по дороге.

Женщины в фуфайках, перетянутых ремнями, разбирали завал у дома, где прямым попаданием бомбы снесло угол. Работали в основном молча, спокойно, но я обратил внимание, что изредка, перебрасываясь словом, улыбаются. Кирпичи летят по цепочке из рук в руки. Она из женщин остановилась, поправила платок, проводила взглядом наш автобус и помахала вслед рукой.

Михалыч затормозил у общежития. Первым вышли женщины, я следом, с аккордеоном и скрипкой, остановился рядом с Михал Михалычем. Шофер поглаживал рукой капот автобуса, на лице блуждала улыбка.

— Поднимешься с нами? — спросил его. — Мы как-то сегодня про обед забыли, поешь, горячего приготовим.

— Нет, я в гараже перекушу, — ответил Михалыч. — Я свою малышку теперь одну не оставлю, — и снова погладил капот. — Мотор — зверь! Это еще сегодня в треть силы ехали, хотя так и подмывало полную скорость выжать! Но, сам понимаешь, дороги какие… Моя «Молния»!

Я хмыкнул, про себя усмехнувшись: «Ну-ну, „Молния Маквин“, прямо!», но вслух ничего не сказал. Да и сказал бы — не поняли.

В автобусе зашумели. Я вернулся к двери, заглянул внутрь. Дядя Ёся махал руками и разорялся:

— Вова, ну что, скажи, сделается твоим тамтамам? Таки что ты с ними таскаешься, как кошка с чужим куском сала? И тарелки оставь, — уговаривал Вову Иосиф Самуилович. — Завтра Михалыч приедет, привезет в целости и сохранности.

— А вы свои скрипки с собой носите, — резонно заметил Вова.

— Так то скрипка, она нежная, — ответил настройщик, прижимая к груди свой инструмент.

— Барабаны тоже нежные, я их люблю, — ответил Вова и, подхватил тамтамы и пошел на выход.

Я улыбнулся. Забрать «барабаны» у этого большого ребенка нереально.

Женщины уже поднялись в нашу комнату, а мы с Иосифом Самуиловичем задержались у стола дежурного.

— Егорыч просил передать, чтобы вы, как вернетесь, сразу доложили Корзунову, — сообщил нам парень. — Тот несколько раз о вас справлялся.

И протянул мне трубку телефона.

Я попросил соединить с Главполитуправлением, потом сказал внутренний номер и ждал, пока соединят с Корзуновым.

— Вернулись? Отлично! — в голосе старшего политрука не слышалось радости, только огромная усталость. — Шестаков, завтра с утра жду тебя в Главреперткоме. Всю плешь проели по поводу вашего репертуара. Совещание будет. И писателя с собой захвати.

— Какого писателя? — не понял я.

— Того, который письма Мехлису строчит. Нашелся мастер эпистолярного жанра на мою голову! — прорычал мне в ухо Корзунов и отключился.

— Иосиф Самуилович, — я положил трубку и повернулся к старому еврею.

Но он уже топал по лестнице, поднимаясь на второй этаж. Быстро догнал его и спросил:

— Дядя Ёся, там Корзунов кажется очень зол на вас. Что за письма вы Мехлису отправляли?

— Какие письма? Разве это письма? Так, одно маленькое письмецо с нотами и словами твоих песен, — ответил мне дядя Ёся. — От себя только просьбу добавил: передать в Союз композиторов, — он притормозил, серьезно посмотрел на меня и воскликнул:

— Вот таки скажи мне ответ на один простой вопрос: если Иосиф Самуилович тебя человеком не сделает, то кто сделает⁈

Я растерялся, впервые не зная, что ему ответить. Управлять дядей Ёсей можно было примерно так же успешно, как погодой.

Он постучал в дверь нашей комнаты.

— Входите! — послышался из-за двери голос Зинаиды Ованесовны.

Пока я разговаривал по телефону и потом выяснял у Иосифа Самуиловича, что он отправлял Корзунову, женщины уже скинули полушубки, валенки и разбирали вещмешки. Зоя перекинула через плечо полотенце и упорхнула в душевую. Вова сидел у стола и гипнотизировал взглядом подаренный Кацнельсоном боченок.

— Ой-вэй, кушать надо хорошо и часто — по возможности, — запричитал дядя Ёся.

Он быстро снял полушубок, повесил его на вешалку у двери, потом устроил скрипку на одной из пустых кроватей.

— Кто сегодня назначит себя дежурным по кухне? — спросил он.

— Наверное, я, — ответил ему.

— Тогда готовься к трудовым подвигам! — Иосиф Самуилович вручил мне бочонок, прошагал к одному из мешков, которые привезли после концерта от Ильи Несуновича, поднял его и быстро покинул комнату.

Я тоже не стал задерживаться, присоединился к нему буквально через пять минут. Вошел на кухню и невольно остановился.

— Ничего себе! Это откуда? — вырвалось у меня.

— Я бы ответил, что от верблюда, но эти звери вряд ли когда-нибудь кушали ту амброзию, которую мы сейчас приготовим, — ответил Иосиф Самуилович.

Бочонок уже был открыт и я заглянул — квашеная капуста! Скулы свело от предвкушения, во рту собралась слюна. Рядом, на столе лежали клубни картофеля, морковь и две свеклы — слегка дряблых, но на борщ пойдут. Тут же, завернутый в пергаментную бумагу, лежал шмат сала. Рядом краюха хлеба, от которой Иосиф Самуилович ловко отрезал несколько ломтей. То же самое проделал с салом, соорудил бутерброды и, уложив их на фаянсовую тарелку, скомандовал:

— Коля, тебе доверяется покормить наших женщин и Вову. И сам перекуси. Потом возвращайся, чистить картошку.

— А вы, Иосиф Самуилович? — спросил его.

— Ой-вэй, юноша, таки разве можно быть на кухне и одновременно быть голодным?

Я не стал спорить.

Вова, заглотив свой бутерброд, тут же отправился «помогать» на кухню. Мы посидели чуть дольше с Зинаидой Ованесовной, но потом тоже отправились к дяде Ёсе. Он колдовал над кастрюлей, словно волшебник. Скоро непередаваемый аромат борща заполнил кухню, поплыл по коридорам.

Я первым налил в миску и, заметив взгляд Иосифа Самуиловича, сказал:

— Пойду дежурному отнесу. Парень сидит там, слюнки глотает.

Осторожно держа на весу тарелку с горячим супом, спустился вниз.

— Вот спасибо! — не сводя взгляда с угощения, поблагодарил дежурный.

— На здоровье! — ответил ему.

Он взял ложку, зачерпнул, но не успел поднести ко рту — зазвонил телефон.

— Общежитие Главполитуправления, — ответил дежурный. — Да. Есть!

И передал трубку мне.

— Николай Шестаков, командир агитбригады «Огонек», — сразу по всей форме представился я.

— Шестаков, планы меняются, — услышал я в трубке голос Корзунова. — С утра собирайтесь в дорогу. Завтра после Главреперткома сразу выдвигаетесь в Наро-Фоминск… Ты ведь из Наро-Фоминска? Вот заодно родной город посмотришь.