Глава 19

После ужина я набросал слова еще одной песни. Не помню, когда она была написана точно, то ли в сорок втором году, то ли в сорок четвертом, но даже не стал заморачиваться этим вопросом. Её исполнял Утесов, и не удивлюсь, если он уже репетирует.

— Иосиф Самуилович, тут песня для вас, — я передал листок дяде Ёсе. — Доставайте свои волшебные нотные тетради.

Напел ему мелодию, Иосиф Самуилович быстро записал ноты.

— Я где-то это уже слышал, кажется, Лазарь Ёсифович ее готовится хорошо спеть.

— Лазарь Ёсифович? — не понял я.

— Да, Вайсбейн. Он в том же коммерческом училище в Одессе учился. Какие люди оттуда выходят, какие люди! — он воздел руки к потолку, будто к самому Богу. — Я всего на шесть лет его старше, и когда он начал учиться, я уже начал настраивать скрипки. Но вот я свою фамилию Кушнер не стал менять, а Леня поменял, и таки хорошо поднялся, скажу тебе.

— Вы сейчас про Утесова говорите? — догадался я.

— Таки, а что удивляться? Наша небольшая Одесса — кузница больших талантов, — сообщил мне еврей, в голосе звучала гордость за родной город. — Хорошая песня… — он промурлыкал себе под нос мелодию куплета. — В этом есть что-то настоящее, — кивнул он. — Но почему я? Голос у меня не ахти какой.

— Как раз ваш голос и подойдет, зря переживаете, — успокоил его. — И потом, если ее спою я, то у слушателей случится когнитивный диссонанс. Образ не тот у меня, зеленый слишком. Это как если бы наша Зинаида Ованесовна партию Джульетты исполнила. Споет она, без сомнения, великолепно, но вот представить ее пятнадцатилетней девушкой у публики не получится. Так же и здесь. Я думаю, эту песню должен петь взрослый мужик, желательно прокуренным голосом.

— Ой-вэй! Даже для такой хорошей песни я не стану брать в рот эту гадость! — воскликнул Иосиф Самуилович, всплеснув руками. — Хватит, что у нас Михалыч таки дымит, как все трубы завода «Серп и молот» одновременно. Может, ему предложить спеть? — и он хитро посмотрел на меня.

— Думаю, что спеть он сможет только одну песню — про его новый автобус, — я рассмеялся.

— Тихо, люди уже спят, — дядя Ёся кивнул в сторону кроватей. — Пойдем на кухню, там можно тихонько отрепетировать.

Я взял аккордеон, дядя Ёся сгреб со стола ноты и мы тихонько вышли, притворив за собой двери. На кухне я заиграл на аккордеоне, Иосиф Самуилович спел, хмыкнул, спел еще раз — уже без музыки.

На кухню заглянул кто-то из жильцов общежития, в исподней рубахе и галифе, ноги были обуты в мягкие бурки.

— Мне показалось, что Утесов поет, — сказал он, подозрительно посмотрев на дядю Ёсю.

— Вам неправильно показалось, молодой человек, — ответил ему Иосиф Самуилович. — Если мы громко репетируем, то будем потише, чтобы не мешать спать.

Хмурый человек бросил еще один подозрительный взгляд, но не стал больше ни о чем спрашивать, ушел.

Иосиф Самуилович кивнул мне, я тихонько наиграл мелодию, он спел песню еще раз, удовлетворенно хмыкнул и заметил:

— Ты прав, эти бурные страсти не для таких нежных юношей, как ты, — он свернул нотный лист трубочкой и постучал им по ладони левой руки. — Таки твой сценический образ предполагает петь «Взвейтесь кострами синие ночи», желательно с горном в руках или барабаном на пузе. Хотя нет — барабан таки лучше убрать.

— Почему? — удивился я.

— Вова плакать будет, придется ему отдать, — и дядя Ёся скорчил такую уморительную рожицу, передразнив нашего любителя барабанов, что я невольно расхохотался. — Коля, если еще что-то есть в том запасном шкафу памяти, который находится в твоей голове, таки открывай и доставай. Сейчас сразу запишем.

Я задумался… И вдруг вспомнил еще одну песню, написанную в две тысячи девятнадцатом году. Я ее исполнял как-то на концерте в нашем клубе, уже будучи на пенсии — просто попросили выступить.

Начал напевать, но дверь в кухню отворилась и, слегка нагнувшись, чтобы не удариться головой о притолоку, вошел Вова.

— Я пить хочу, — сообщил он нам.

Прошел к бачку с водой, открыл крышку и зачерпнул полный ковшик. Дядя Ёся посмотрел на Вову, потом на меня и выдал:

— Скрипка слишком изящна для такой бодрой мелодии. Эту песню надо исполнять хором, под гармошку, баяны, а в нашем случае под аккордеон. Ни очень к месту будут барабаны.

— Барабаны⁈ — тут же возбудился Вова, разобрав по движению губ знакомое слово. — Я сейчас принесу!

— Ой-вэй, Вова, иди спать, — покачал головой Иосиф Самуилович. — Все порядочные люди уже спят. Если мы сейчас начнем барабанить, то эти порядочные люди сразу забудут о том, что они таки порядочные и вспомнят все плохие слова, которые они когда-нибудь слышали. И я нисколько даже не сомневаюсь, что они скажут все эти слова по нашему адресу. Завтра в автобусе, пока будем ехать, отрепетируем.

Вова пробурчал что-то, зевнул и ушел.

— Ты тоже иди, Коля, — дядя Ёся расправил перед собой ноты, — я посижу еще немного, запишу.

Я не стал спорить, продел руку сквозь ремень аккордеона и тоже вышел из кухни. Улегся в кровать, натянул ватное одеяло до самых глаз, но заснуть получилось не сразу. Завтра едем в родной город настоящего Коли Шестакова…

Получится ли у меня кого-то узнать? Да и остался кто-то из тех, с кем был знаком Коля, в живых? И сам город… Я в своей прошлой жизни часто бывал в Нарофоминске, там жили родители моей Валентины. Тесть в это время на фронте, а вот мать в городе, она пережила немецкую оккупацию. Она рассказывала, что успела уехать в Москву буквально в последний момент, и вернулась весной. Моя жена родилась уже после войны, в пятьдесят шестом году…

С такими мыслями, наконец. Задремал. Сквозь сон слышал, как в комнату вернулся дядя Ёся, что-то уронил, потом шарил рукой по полу, видимо, собирая рассыпавшиеся ноты. Укладывался он долго, потом под ним скрипела панцирная сетка кровати, но скоро он заснул, тихо похрапывая.

Впервые за все время что я провел здесь, в сорок первом году, мне приснился сон.

Снилась бабушка Коли Шестакова, её лицо было размытым, сквозь него проступали черты моей покойной матери. Потом вдруг увидел Валентину — в шинели и со снайперской винтовкой за плечами. Во сне я почему-то называл свою супругу, оставшуюся в другом времени, Тамарой…

Утром, наскоро позавтракав, я пошел в Главполитуправление. Иосиф Самуилович догнал меня, когда я был уже на улице Фрунзе.

— Дядя Ёся, а вы тут как? — удивился, увидев его.

— Неужели я оставлю тебя одного перед этими акулами, которые кушают малолетних неопытных юношей и ни разу не подавились? Таки хорошие песни они тоже кушают, запрещая все, что им непонятно, — Иосиф Самуилович вздохнул. — Вот всю жизнь удивляюсь некоторым категориям людей, — философски заметил он. — Если тебе непонятно, таки разве трудно сообразить, что это ты сам дурак? Нет же, это песня плохая, или книга, или картина. В старые времена люди честнее были, они просто жгли культуру на кострах. А сейчас что делают? Сейчас вытаскивают из себя все дерьмо, что отложилось в душе и сердце, и с умным видом льют его на творца. Что за времена… — в голосе старого еврея звучала такая горечь, такое разочарование жизнью, что я невольно вздохнул вместе с ним — в унисон.

И подумал, что действительно язык у дяди Ёси без костей, и как он еще с такими высказываниями вообще на свободе? Любой донос — и примут меры. Люди куда серьезнее него пострадали от репрессий.

Совещание Главреперткома в том же здании, где располагалось Политуправление. Мы сначала зашли к Корзунову.

— Отлично, — сказал он и, посмотрев на меня, вдруг нахмурился:

— У меня такое чувство, что я сейчас ягненка к волкам поведу. Коля, ты бриться уже начал или еще нет?

Я машинально потер подбородок, на котором росли жидкие волоски. Назвать их бородой язык бы не повернулся, да и не заметно было — белые, редкие.

В кабинете Главреперткома нас уже ждали. Стол буквой «Т», портреты на стенах, стеллажи с документами вдоль стен — обычный чиновничий кабинет. Увидев нас, со своего места тут же встала дама в коричневом, которая доставала меня в общежитии.

— Ну наконец-то соизволили появиться, — заметила она едким, как уксус, голосом. — из-за ваших выходок пришлось побеспокоить начальника, потому что решить вопрос и принять меры без Ивана Алексеевича Бурмистенко мы не правомерны.

Бурмистренко, начальник Главреперткома, сидел за главным столом. У него была внешность киношного молодого активиста, из тех, что организовывали первые колхозы. И вместо строгого пиджака, белой рубашки и галстука ему больше бы подошла ситцевая рубаха и фуражка. Убрать из этого кабинета куда-нибудь на поле зрелой пшеницы, а там хоть фильм снимай.

— Как я уже устал от этих склок, — начал он вместо приветствия. — Война идет, вы работаете всего неделю, а на вас уже жалобы поступают. Причем в письменном виде.

Он поднял исписанный лист бумаги, потряс им и бросил обратно на стол.

Корзунов ответил сразу же:

— И вам всем здравствуйте, — сказал он.

Прошел к столу, со стуком отодвинул стул, сел.

— Присаживайтесь, — пригласил он нас и тут же посмотрел на Ивана Алексеевича, спросив его:

— Так в чем суть доноса?

— Ну зачем вы так грубо? — поморщился Бурмистенко. — Не доноса, а сигнала о нарушении. Здесь неравнодушный человек сказал, что вы вчера вечером пели чужую песню. И не чью-нибудь, а самого Леонида Осиповича Утесова!

— Вы таки арестовываете всех, кто на улицах поет песни нашего дорогого Лёни? Вот иду я, предположим на минуточку, по улице Горького и пою: «Легко на сердце от песни веселой» — и в этом случае нарушаю? — дядя Ёся обвел членов комиссии таким невинным взглядом, что тетка в коричневом не выдержала и возмутилась:

— Если вы поете как простой гражданин, то да, имеете право петь без разрешения Главреперткома. Но если вы поете как член агитбригады, то без разрешения нельзя! Так ведь, товарищ Бурмистенко?

Начальник потер рукой глаза и ничего не ответил.

— Я не могу понять сути ваших претензий, — Корзунов начинал злиться. — Бригада только что вернулась из Калинина, с благодарностью от командующего фронта генерала Конева. С большим успехом выступили перед бойцами Красной Армии и жителями города. В чем сложности?

— В словах песен, которые они исполняют, — снова оживилась коричневая чиновница. — Вот например: «Я уезжаю воевать за всю Отчизну и за Русь», — зачитала она. — Объясните, почему здесь вы упоминаете только РСФСР? А остальные республики не нуждаются в защите? Почему в ваших песнях не отражена вся многонациональность Советского Союза?

— Как это не отражена? А песня «Парень хороший, как тебя зовут?», — тут же парировал Иосиф Самуилович.

Дама в коричневом костюме открыла рот, чтобы возразить, но не успела. Дверь распахнулась и широко шагая, в кабинет буквально ворвался Леонид Утесов.

— Здравствуйте! — воскликнул он и, увидев Иосифа Самуиловича, который поднялся ему на встречу, рассмеялся: — И ты, старый плут с Привоза, тут. Что, снимают скальп за музыку? Или скрипку неправильно настроил товарищу начальнику Главреперткома?

— Да вот понимаешь, мы тут хотим песню исполнить, а нам говорят, что нельзя, потому что ты свои музыкальную руку на нее наложил, таки прямо всю пятерню, — сообщил дядя Ёся с некоторой обидой в голосе.

— Да ты что? — удивился Утесов. — Из-за такой ерунды вы меня сюда выдернули перед самым концертом? Да пусть поют все и все, что нравится, — он повернулся к Иосифу Самуиловичу и спросил:

— Мехлиса давно видел?

— Таки да, — ответил Иосиф Самуилович. — Неделю назад он приезжал в Москву.

— Увидишь — передавай привет, — Утесов пожал руку нашему настройщику.

— Ну все, все, — всплеснула ладонями тетка в коричневом. — Леонид Осипович, мы поняли вашу позицию.

— А у нас позиция одна: бей врага всем, чем можно. Мы, артисты, бьем словом и музыкой, — ответил ей Утесов, подмигнул дяде Ёсе и так же стремительно покинул кабинет.

— И все-таки мне хочется услышать, что скажет командир фронтовой агитбригады «Огонек», — начальник Главреперткома посмотрел на меня с некоторой неприязнью в глазах. — Николай Петрович, как вы объясните то, что игнорируете значение остальных советских республик в ваших песнях?

Я встал, посмотрел на него. Наверное, у меня был взгляд человека, прожившего долгую жизнь и таких, как он — молодых, да ранних — повидавшего на своем веку много. Бурмистенко не выдержал, отвел глаза, смущенно кашлянул.

— Республики нужны? Хорошо, — ответил ему и напел:

— Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки Великая Русь да здравствует созданный волей народов единый, могучий Советский Союз!

Чиновница едва не задохнулась от возмущения.

— Да как вы смеете⁈ — она сорвалась на крик. — Вы поете эти стихи на мотив гимна партии большевиков! Это возмутительно!

— Вы можете спеть эти слова на любой мотив, — ответил ей, усаживаясь обратно на стул, — хоть на мотив частушки.

— Так, подведем итоги, — Бурмистенко снова взял лист с доносом. — Я вас не тороплю, работайте, работайте, — «заездил» начальник Главреперткома. Будет свободное время, постарайтесь подавать свой репертуар в Главрепертком, непосредственно на Чистопрудный бульвар шесть, чтобы мы из-за вас не устраивали выездных совещаний. Не согласовывать, ни в коем случае, — его голос, когда он говорил это, просто сочился елеем, — просто нам очень интересно ознакомиться с вашим творчеством. Оно у вас очень незаурядное, я так вижу. Ну в остальном нам все понятно, вопрос снят. А для более тесного взаимодействия с Главреперткомом и, — тут он посмотрел на Корзунова, — Главполитуправлением, мы прикомандируем к агитбригаде нашего специалиста. Он вам будет помогать, вы ему, думаю, сработаетесь. Капитолина Васильевна, подберите кандидатуру.

— Уже подобрала, — скороговоркой ответила чиновница.

— Ну все, на ваше усмотрение, — и Бурмистенко уткнулся в бумаги.

Он был бледен, щека дергалась, я видел, что начальник едва сдерживает гнев.

Мы вышли, и не успели закрыть дверь, как услышали громкий ор:

— Ты совсем охренела? Дур-ра!!! Ты куда лезешь? За ними такие люди стоят! Сам генерал Конев благодарность прислал. И сам Мехлис лично с ними знаком! А Утесов — любимец Сталина⁈ Ты что, хочешь, чтобы нас отправили в Магадан? Проверять репертуар магаданских театров⁈

Дядя Ёся, стоя у неплотно прикрытой двери, ехидно улыбнулся, потер ладони и задумчиво, как бы в сторону, заметил:

— А что, Магадан — таки очень высококультурное место…

И, насвистывая, направился к лестнице.

Корзунов только головой покачал. Я уже хотел проститься с ним, но Виктор Иванович придержал меня за локоть.

— Вот что, Коля… — начал он и умолк, видимо, пытаясь сформулировать мысль.

— Держи язык за зубами, при новом человеке не ляпни лишнего, имей в виду, что каждое слово пойдет доносом в Главрепертком… Вы об этом хотели предупредить? — помог Корзунову справиться с щекотливым вопросом.

— Молодец, парень, зришь в корень, — он усмехнулся. — Не знаю, кого к вам назначат, к сожалению на выбор кандидатуры в этом случае повлиять никак не могу. И вот что еще… — он снова умолк на минуту, — ты мне ту песню, которую на мотив гимна пел, запиши, пожалуйста, полностью? Оставишь у меня в приемной, чтобы лишние люди раньше времени не читали.

Он быстро прошел в приемную, потом в кабинет и тут же зазвонил телефон. Я услышал, как он ответил:

— Корзунов на проводе.

Я быстро записал текст будущего гимна Советского Союза, и протянул лист бумаги секретарю, подумав: «Прости меня, Эль-Регистан, я не специально».

Вообще-то авторов текста было двое — Михалков тоже принимал участие, и потом как-то незаметно оттер в сторону Эль-Регистана, или — Габриэля Урекляна, согласно настоящей фамилии военного журналиста. Вспомнил, как когда-то читал довольно мерзкие воспоминания Михалкова о том, как писался гимн Советского Союза и меня передернуло. Все-таки талант и носитель таланта — порой диаметрально расположенные на этической шкале вещи.

Дядя Ёся ждал меня возле крыльца, подпрыгивая и постукивая ногой об ногу, чтобы согреться.

— Наконец-то! После Одессы Московская зима таки совсем не курорт, — попенял он. — Я от дежурного позвонил в общежитие. Наши уже собрались, Михалыч их забрал, едут за нами. Подхватят с минуты на минуту, — сообщил он и запрыгал дальше, пытаясь согреться.

Автобус подъехал через пять минут. Я хмыкнул: то ли Михалыч всю ночь полировал его? «Опель Блиц» буквально сверкал на зимнем тусклом солнце.

Иосиф Самуилович первым влетел в автобус и сразу к печке. Я уже хотел поставить ногу на ступеньку, как меня бесцеремонно оттолкнул человек в светлом военном полушубке с вещмешком за плечами.

— Что за дела, товарищ? — возмутился я.

— Ты, малец, что столбом встал, давай, грузись и покажи мне, кто у вас старший.

Я прищурился, посмотрел на него с неприязнью и подумал: «Вот ведь жаба коричневая, подложила свинью!»

Чиновница в коричневом костюме прикомандировала к нам единственного человека, которого я бы не хотел видеть рядом никогда.