Глава 26

Закончив танец, армянка замерла. Военный захлопал в ладоши, подошел к ней и, осторожно взяв её руку, поцеловал. Зинаида с достоинством королевы приняла знак внимания.

Вова не мог налюбоваться на подарки. Тамтам клоуна Карандаша был меньше остальных и замысловато оплетен сверху веревкой: узелки, петельки, завитушки — на манер макраме.

Вова взял наш тамтам в руки, погладил его и сказал:

— Это самый младший, — и осторожно, пальцами, начал потихоньку постукивать.

— Имею нескромность спросить, откуда у генерала Белова появились тамтамы? — поинтересовался Иосиф Самуилович. — Ими, как я правильно имею предположить, не воюют?

— Лейтенант Колесник, — представился военный. — Порученец генерала Белова. Он меня и отправил к вам. Так-то случайно отпуск вышел, всего на два дня в столицу, потом догонять буду, корпус вперед пошел. А барабаны… Они нам в качестве трофеев достались…

Рассказывал Колесник ярко, интересно, иногда приукрашивая реальность для большей убедительности.

— Я командовал отрядом разведчиков тогда. Освобождали Ясную Поляну. Пехота попросила помочь. Место, сами понимаете, особое — Лев Николаевич Толстой там жил, — он посмотрел на нас, потом на Вову и почему-то решил пояснить для него:

— Ну который «Хаджи-Мурата» написал, про казаков.

— Я Толстого в школе читал. Сказки. Так плакал, такие сказки грустные, мне всех жалко было, — сообщил Вова.

Мы переглянулись, а Иосиф Самуилович тихо пробормотал:

— Устами младенца… — и замолчал на полуслове.

— Так что там дальше? — обратился я к Колеснику.

— Писатель хороший, правильно все описал, жизненно. Мы, казаки, шибко его уважаем. А тут немцы в Ясной Поляне… И ведь так серьезно там укрепились, что только бомбить и артиллерия! А как бомбить, если место, считай что, священное? — он развел руки в стороны и пожал плечами. — Пехоту послать, так столько людей поляжет… Генерал Белов вызвал нас и дал задачу: сделать так, чтобы поместье и поселок при нем взять с минимальными потерями.

— Сложная задача, — заметил я. — И как вам это удалось сделать?

— Детали я вам не буду рассказывать, это надолго. Считай три дня провозились, пока все подходы разведали, пока… — он замялся, — ну подготовились, короче. А потом все разом туда ворвались, и пехота, и мы, и кавалеристы. Ничего не успели сделать, хотя пограбили, конечно, знатно. Мебель сожгли, но не всю, книги некоторые тоже. А в Ясной Поляне незадолго до захвата нашими войсками, стоял сам фельдмаршал Гудериан. Заезжал специально, потому что тоже уважает русскую литературу и Льва Толстого. Три дня, говорят, в поместье отирался.

Мы не перебивали, слушали с интересом.

— Бежал, когда наши стремительно захватили Ясную Поляну, часть своего имущества оставил. Да оно и понятно, когда бы там собираться было? Мы захватили его автомобиль — вездеход на гусеничном ходу. Его себе генерал Белов взял, удобный транспорт, мощный. В любой снег, в любое бездорожье по любой погоде пройдет.

— Так, а тамтамы откуда? — напомнил я разговорчивому лейтенанту вопрос.

— Барабаны-то? Так в вездеходе как раз все с Ясной Поляны награбленное было загружено. И не только. Там со всего света диковинки. Генерал Белов даже руки потирал от удовольствия, сказал, что коллекцию Гудериана удалось захватить. А вот барабаны эти, без палочек, велел вам передать. И еще от себя благодарность за то, что боевой дух бойцов поддержали, тоже сказал передать. Вот, передаю: большое красноармейское спасибо! — и он, прижав руку к сердцу, слегка поклонился.

Он огляделся, задержал взгляд на ширме, которая отгораживала кровати женщин от остальной части комнаты, покачал головой и выдал совсем уж неожиданное — для меня, во всяком случае.

— Я всегда думал, что артисты живут во дворцах, с домработницами, сами не готовят, на полном государственном обеспечении, — дядя Ёся, услышав эти слова, закатил глаза. — А вы тут, смотрю, на казарменном положение живете.

— Таки вы в некотором роде слегка правы, — не удержался от замечания настройщик, — полное государственное обеспечение имеется в полном размере. Только у государства сейчас других расходов много, а домработницы все на фронт ушли.

— Простите пожалуйста, — смутился Колесник. — Язык у меня дурной, что вижу — то пою. А подумать, перед тем, как сказать, не успеваю.

— Таки зато понятно, почему вас из разведки в штаб забрали, — Иосиф Самуилович усмехнулся. — Хорошо говорить нужно в штабе, а не в разведке. В разведке молчание таки очень приветствуются.

Лейтенант покраснел.

— Да ладно вам, Иосиф Самуилович, совсем парня засмущали, — заступился я за Колесника. — Кому где воевать, командование решает. А за тамтамы передайте генералу Белову нашу сердечную благодарность!

— Конечно! И как на них ваш барабанщик наяривал, я тоже расскажу! — он улыбнулся — широко, открыто.

— Вова, — встав так, чтобы он видел мое лицо, четко, почти по буквам, сказал я, — давай подарим нашему гостю песню. Чтобы дорога ему легкой стала, и чтобы на фронте с ним песня была.

Я подошел к Вове, взял его руку и приложил к своей шее. Промычал мелодию и спросил:

— Понял?

— Ага, — кивнул Вова.

— А что это он? — удивился лейтенант.

— Глухой он, — тихо сказала Зоя. — Только по губам читает. А музыку пальцами чувствует.

— Вон как оказывается, — Колесник сразу стал серьезным. — Глухой барабанщик…

Пальцы Вовы стали отбивать ритм, быстро стуча по тугой коже, руки летали над четырьмя тамтамами, делая стук самостоятельной мелодией. Я запел:

— На горе стоял казак, он Богу момлился. За свободу, за народ низко поклонился. Ой-ся, ты ой-ся, ты меня не бойся. Я тебя не трону, ты не беспокойся…

Видимо, эмоции захлестнули Колесника: он покачал головой, приложил ладонь к лицу, прикрыв ею глаза. А Вовины руки птицами порхали над африканскими барабанами…

— А еще просил казак правды для народа. Будет правда на земле, будет и свобода. За друзей просил казак, чтоб их на чжбине стороною обошли алчность и гордыня…

Дальше песню продолжила Зинаида Ованесовна, её голос, красивый, сильный, звучал, заполняя, кажется, все общежитие без остатка, вырывался на улицу сквозь стекла закрытых окон:

— Чтобы жены дождались, и отцы, и дети, тех, кто ищет правду-мать да по белу свету. Для людей просил казак да благословенья, чтобы были хлеб да соль во мирных селеньях…

следующий куплет мы спели хором:

— Чтобы крови не лилось у отчего порога, чтоб да кривде не жилось, он молился Богу. Так молился тот казак за землю родную, чтоб ни горе, ни беда её не коснулись…

тут я зделал Вове знак, его руки замерли в воздухе. Я в полной тишине пропел:

— На горе стоял казак, он Богу молился. За свободу, за народ низко поклонился…

Когда закончил снова все вместе, под барабаны, грянули:

— Ойся ты ойся…

Тишина после песенного шквала наступила мгновенно, она казалась осязаемой, густой. Первым встряхнулся колесник. Он подбежал к Вове, обнял его за плечи — благо Вова сидел на полу, иначе бы лейтенант не дотянулся.

— Спасибо, братишка, порадовал! — воскликнул он и повернулся к нам. Товарищи! — повторил Колесник. — Вы настоящие артисты.

— Таки и пели мы для настоящего героя, — тут же ввернул свои пять копеек дядя Ёся.

— Да какой из меня герой? — смутился порученец генерала Белова. — Я самый обычный, такой, как все, — скромно сказал он, а я подумал: «Умеет же дядя Ёся похвалить»…

— Генерал Белов еще просил передать, что когда возьмем Берлин, вы первый концерт в нашем корпусе дадите.

Колесник отошел от Вовы, пожал руки мне и Иосифу Самуиловичу, попрощался с женщинами и сказал:

— Тну все, пожелайте мне удачи.

— Вы куда сейчас? — спросил лейтенанта.

— Мне на Красную площадь надо. В музей, — ответил Колесник. — Я к вам к первым заехал. А у меня еще в машине ящик с сувенирами остался, надо в музей передать.

— Позвольте обоснованно проявить любопытство, — брови Иосифа Самуиловича взлетели вверх, голова чуть склонилась к правому плечу, — какие сувениры будут иметь счастье отправиться в музэй?

Он сказал слово «музей» так, что я невольно вспомнил, как в его исполнении звучит: «…ви слово рэсторан не выговариваете?» — и едва сдержал смех.

— Какие? — Колесник передернуло. — Да страшненькие, честно сказать. Мужики с птичьими головами и с собачьими головами. Еще целый ящик черных губастых морд, вырезанных из дерева. Ну и там же какие-то глиняные болванчики. Думал, поколочу их. Довезу одни черепки. А им хоть бы что — коробка на бок пала, они в кузов выкатились и потом на кочках когда машину подбросило — чуть на мине не подорвались, чудом объехал… Так потом полез в кузов, проверить, представляете, ни одна не разбилась. Вот это я понимаю — глина. Хату бы такой промазать!

И он, еще раз попрощавшись со всеми, вышел.

— Сегодня уже поздно, — раздумывая, произнес Иосиф Самуилович. — Поесть надо. А потом таки очень крепко подумать за репертуар. Что мы с вами будем петь на концерте?

— Ой, а где в этот раз? — тут же задала вопрос любопытная Зойка. — Куда поедем?

— В Центральный дом Красной Армии, на площади Коммуны. Но — это после нового года, первого числа, — ответил ей Иосиф Самуилович. — Наша бригада Огонек будет иметь счастье участвовать в большой концерте.

— Кстати, про новый год, — вспомнил я и быстро вышел за дверь.

Вернулся с ёлкой в руках, чем вызвал восторженный визг Зои.

— У нас праздник будет⁈ — она запрыгала и захлопала в ладоши, в этот миг став обычной, молоденькой девчонкой.

Мне показалось, с неё, будто шелуха, слетели все страшные месяцы войны: тревожное выражение пропало с лица девушки, а её ясные голубые глаза засверкали восторгом.

— И праздник будет, и елку нарядим, — дядя Ёся выдвинул в центр комнаты коробку с ёлочными украшениями. — И с подарками что-нибудь придумаем!

— И с залом для репетиций что-нибудь придумайте, — раздалось от двери ворчание Егорыча.

Он вошел в комнату, бухнул на пол крестовину для ёлки, сваренную из обрезка трубы.

— А подарки я вам заранее подарю. Ему вон, — и он кивнул в сторону Вовы. — Принимай, богатырь. Только сразу предупреждаю, чтобы с ними здесь не баловались, а то полы мне проломите. Заноси.

В комнату, волоча за собой мешок, спиной вперед, протиснулся дежурный. Мешок громыхнул через порог, гулко громыхнув железом. Вова подбежал и, взяв у него мешок одной рукой, поднял его к груди и раскрыл.

— Это мне? — восхитился он. — Все мне?

— Это вам, — ответил комендант и закричал:

— Не вздумай!!!

Но опоздал: Вова перевернул мелок, высыпав содержимое. Об пол, разбив пару половиц, грохнулись две гири, каждая на шестнадцать килограмм.

— Егорыч! Дорогой! — воскликнул я, подбежав к Василию Егоровичу. — Мы с гирями такой номер сделаем! Ты даже не представляешь, что ты нам подарил!

— Представляю, головную боль я себе подарил, — сердито ответил он и вышел.

Но тут же заглянул в комнату и прикрикнул на дежурного:

— Что встал столбом? Пост оставил, и стоишь лыбишься? — и, погрозив пальцем почему-то нам, добавил:

— А вы тут потише, а то люди с улицы заглядывают, на концерт просят пустить. Я уже замучился отвечать, что репетиция.

Женщины ушли готовить обед, Вова полировал тряпочкой гири и счастливо улыбался.

— Наш добрый мальчик получил новую игрушку, — тоже с улыбкой, заметил Иосиф Самуилович. — Теперь таки наша задача следить, чтобы он не уронил эти пудовые гири кому-нибудь на ногу.

— Дядя Ёся, по поводу гирь у меня есть мысль. Можно номер под песню сделать, — я вспомнил номер, который как-то видел по телевизору, и как бы еще не в девяностые годы.

Показывали выступление какой-то студенческой команды. Гиревики бросали гири, перекидывая их друг другу, под песню. Получалось очень мощно, очень правильно. Почему запомнил этот номер? Гиривиков было четверо, и с гирями они творили просто чудеса, но один из спортсменов был… пожиже, что ли? К концу номера он устал и что-то тихо сказав напарникам, просто вышел из общей композиции. Но со сцены не ушел. Пока остальные перебрасывали друг другу гири, этот стоял чуть в стороне и подбрасывал свою гирю невысоко, брал размах, раскачивая снаряд между расставленными на ширину плеч ногами, подкидывал до пояса и ловил другой рукой. Лицо у парня было очень усталое.

— Продолжай, ты сделал мне таки любопытство, — напомнил дядя Ёся.

— Вова будет жонглировать, а мы вот что споем, — и я напел первый куплет одной из моих любимых песен:

— То не грозное небо хмурится, не сверкают в степи клинки, это батюшки Ильи Муромца вышли биться ученики.

— Таки в этом есть что-то интересное, — кивнул дядя Ёся. — Как я правильно подозреваю, дальше песня будет становиться лучше?

— Вы правильно подозреваете, — я рассмеялся и продолжил:

— Эх, да надобно жить красиво! Эх, да надо нам жить раздольно Богатырская наша сила — сила духа и сила воли.

— Песня такая же монументальная, как и наш большой добрый мальчик, — он достал бумагу, карандаш, быстро записал первый куплет и припев. — Продолжай, — попросил меня.

Я продолжил:

— За победу их ветры молятся, ждут их тернии и венцы. Разгулялися добры молодцы, распотешились молодцы… Дальше припев, — сказал я, кашлянув.

— Ты мне смотри не простынь перед концертом, — проворчал дядя Ёся. — Напомни, чтобы я опять сделал вам здоровье при помощи того чудного жира, который мне подарили у летчиков.

Я, содрогнувшись, вспомнил вкус того «лекарства», ложку которого пришлось проглотить перед концертом в Калинине и понадеялся, что Вова обнаружил банку с жиром и сел. Ему-то как раз понравилось.

— Ты чего паузы делаешь? Так пообедать не успеем, — поторопил меня Иосиф Самуилович.

— Богатырское наше правило — надо другу в беде помочь, отстоять в борьбе дело правое, силой силушку превозмочь. Расцвела душа от безбрежности, и полей моих, и любви… — здесь я сделал небольшую паузу и закончил:

— Силой мужества, силой нежности воспоём красоту земли!

— Это надо петь на голоса, и только хором, — задумчиво произнес Иосиф Самуилович. — Хор, желательно, большой… — глаза у него были такими, будто он сейчас слушал этот самый хор.

Лицо его, отрешенное от всего, стало вдруг таким красивым, какими бывают лица людей в момент соприкосновения с прекрасным. Он достал нотную тетрадь и тут же записал ноты.

— Да, это таки сделает нам аплодисменты, — он встал и напомнил:

— Пища духовная — это хорошо, но пора таки вспомнить о другой пище. Пойдем, кушать надо не только хорошо и вкусно, но таки еще и во-время.

Пообедав, мы все вместе нарядили ёлку. Пушистая красавица сразу придала комнате праздничный вид. Даже не смотря на войну, ожидание нового года придало сил и бодрости всем.

Иосиф Самуилвич все-таки в этот день съездил в ЦДКА. Михал Михалыч закончил свои бухгалтерские мытарства и примерно к трем часам приехал. Вошел в комнату, сказал:

— Уже нарядили? — и посмотрев на гири, хмыкнул:

— А я ведь когда-то тоже баловался.

Подняв одну гирю с пола, легко подкинул её вверх, потом поймал на лету другой рукой, потом подкинул и поймал уже за спиной, потом взял две сразу и изобразил что-то вроде жонглерского номера.

— Дядя Миша, я тоже так хочу научиться! — воскликнул Вова, глядя на Михалыча горящими глазами.

— Завтра, Вова, все завтра. Завтра Ёся договорится в цирке и мы там с тобой позанимаемся, пока они в Доме Красной Армии репетировать будут, — он повернулся к Иосифу Самуиловичу и прикрикнул:

— Ну и что расселся? Я за тебя буду разговаривать на счет концерта? Поехали!

Я тоже начал собираться, но Иосиф Самуилович махнул рукой:

— Ой-вэй, Коля, ты забыл, мы же договорились, что у нас таки разделение труда? Творческой частью занимаешься ты, а организационные вопросы оставь мне. Все эти скучные, банальные и меркантильные вещи должен решать человек, которому невозможно сделать нервы.

Он быстро собрался и направился вслед за Михалычем. В дверях он оглянулся, напомнив:

— Творчество, Коля, творчество… Вова с гирями — это один номер. Надо еще два. Песни нужны такие, чтобы товарищу Сталину понравились.

— А что, на концерте сам Сталин будет? — охнула Зинаида Ованесовна.

— Я разве сказал «Сталин»? — очень ненатурально удивился дядя Ёся и вышел из комнаты.

Я задумался. Песен знаю много, военных особенно, но что выбрать для такого серьезного мероприятия? Я смотрел на Зинаиду Ованесовну, как-то мимоходом отметив, что фигурой она очень напоминает Зыкину. «Точно, Зыкина!» — осенило меня.

— Зинаида Ованесовна, как вам эта песня? — спросил её и запел:

— Грустные ивы склонились к пруду, месяц плывет над водой. Там, у границы, стоял на посту ночью боец молодой, — встал, выдвинул из-под кровати кофр с аккордеоном.

Вельтмастер звучал идеально, пальцы привычно тронули клавиши, руки растянули меха.

— В грозную ночь он не спал, не дремал, землю родную стерег. В чаще лесной он шаги услыхал и с автоматом залег. Черные тени в тумане росли, туча на небе темна… Первый снаряд разорвался вдали — так началася война. Трудно держаться бойцу одному, трудно атаку отбить. Вот и пришлось на рассвете ему голову честно сложить. Грустные ивы стоят у пруда, месяц глядит с вышины. Сонному берегу шепчет вода имя героя страны. Вместе с победой спокойные дни в эти вернутся края… Ночью на тихой заставе огни снова зажгут нам друзья, — немного передала последний куплет, заменив настоящее время будущим.

— Так и мой Ашотик где-нибудь голову сложил, — прошептала Зинаида и заплакала.

— Теть Зин! — тут же кинулась к ней Зоя. — Да жив ваш Ашот, жив! Даже не думайте плохое!

— Песня хорошая, — певица вытерла слезы, — но очень печальная. Напиши мне слова.

Я выполнил её просьбу и, пока наша оперная дива репетировала свою песню, мы с Зоей заучивали богатырей. Вдрг Зоя вскочила и включила радио, поставив на всю громкость.

— От Советского информбюро, — заполнил комнату голос Левитана. — В преддверии нового, тысяча девятьсот сорок второго года, в течении ночи наши войска вели бои с противником на всех фронтах. Наши части, действующие на одном из участков Западного фронта, сломив упорное сопротивление противника, заняли семнадцать населенных пунктов и захватили много оружия и боеприпасов. Трофеи подсчитываются. На другом участке фронта наши бойцы выбили немцев из одиннадцати населенных пунктов и истребили около двух тысяч солдат и офицеров противника. Военнопленный командир первого батальона четвертого мотострелкового полка шестой танковой дивизии лейтенант Планге Рудольф заявил: «В период подготовки наступления на Москву, немецкие солдаты и офицеры считали, что советская столица будет быстро взята и наступит мир. Но мы столкнулись с необычным сопротивлением русских. Наши части несли огромные потери — как в людях, так и в технике, особенно в танках. В следствии этих огромных потерь, а так же наступившей зимы, боеспособность немецких солдат резко снизилось, ухудшилось их моральное состояние. Я — офицер и член национал-социалистской партии раньше верил Гитлеру и был убежден в нашей победе. Теперь я считаю поражение Германии неизбежным»…

Левитан говорил и говорил, чеканя каждое слово, и я, в отличии от остальных, точно знал, что поражение Германии неизбежно. Но, к сожалению, о том, что до этого поражения еще три с половиной долгих года, я тоже знал.

Но пусть мое оружие скрипка и аккордеон, пусть с меня мало толка в окопе и в бою, но я дойду до Берлина. Моя цель — допеть до Победы!

Совсем не к месту мне вдруг вспомнились сначала Нагибин, потом Петухов, но я отогнал эти мысли. не хотел портить себе настроение перед новым, сорок вторым годом, до которого осталась всего неделя.