Глава 25

Успокаивали Вову всей бригадой. Зинаида Ованесовна уговаривала его не плакать, гладила по голове, как ребенка. Зоя сама едва не разрыдалась вместе с ним.

— Да кто ж такое мог утворить? — возмущалась она.

— Какая разница, кто, — я осторожно забрал у Вовы тамтам. — Иосиф Самуилович, это можно хоть как-то отремонтировать?

Настройщик провел пальцем по разрезу.

— А еще говорят, что тамтамы африканцы из кожи носорога делают, — заметил он. — Таки это не носорог, совсем не носорог. Я бы имел радость посмотреть, как носорожью кожу можно перочинным ножичком разрезать. Хотя таки нет, не перочинным. Посерьезнее чем-то резали. Но имею неприятность сообщить, что ремонту этот инструмент не подлежит.

Я сделал большие глаза, дядя Ёся прикрыл рот ладонью, но поздно — Вова заревел по новой.

— Ой-вэй, не надо расстраиваться таки до самой глубины души! — воскликнул Иосиф Самуилович. — Да чтобы в одной Москве не было ни одного тамтама? Не может такого быть!

— Вова, ты слышишь? Найдем мы тебе новый барабан, — я положил руку ему на плечо и заглянул в глаза. — Мы сейчас с дядей Ёсей сходим к Корзунову, отчитаемся за поездку и сразу начнем искать.

— Правда? — Вова посмотрел на меня, в его заплаканных глазах появилась такая надежда, что мне стало стыдно: а вдруг не получится найти?

Мы собрались быстро, даже не стали тратить время на завтрак. Сразу побежали к дежурному.

— Сегодня ночью Петухов пробрался к нам в комнату. Попытался нарушить светомаскировку, повредил ценный инструмент, — на одном дыхании выпалил я. — Где он?

— Так он уехал два часа назад, — дежурный раскрыл журнал повернул его к нам. — Вот у меня отметка, вот подпись. Сказал, что поезд у него отходит в шесть утра.

Мы вышли из общежития.

— Опоздали! — я зло стукнул по перилам.

— Таки это не наше дело, ловить преступников, — резонно заметил Иосиф Самуилович. — Сейчас мы пойдем к Корзунову и все письменно изложим. Заодно напишем в комендатуру объяснительную, изложим события сегодняшней ночи, дадим свидетельские показания, что наш комендант не виноват в нарушении светомаскировки.

Мы так и сделали. Прежде чем отправиться к Корзунову, зашли в комендатуру, где описали ночное происшествие. С нами побеседовал особист, попросил изложить все письменно, а сам тут же начал звонить на Казанский вокзал. Пока мы писали, он выяснил, что Петухов сел в армейский эшелон, который перевозил оборудование киностудии и еще нескольких учреждений культуры в город Алма-Ата.

— Эшелон идет почти без остановок, первая будет в Муроме. Там его снимут с поезда и побеседуют наши люди, — сказал он, забирая у нас объяснительные.

У Корзунова нас ждал еще один неприятный сюрприз: в приемной сидела жаба в коричневом костюме, положив локоть на край стола и прижимая ладонью исписанный серую картонную папку. Она посмотрела на нас с выражением оскорбленной невинности, потом скривилась и постучала крючковатым пальцем по бумагам, лежащим перед ней, и строго спросила:

— Я вас спрашиваю, что это такое⁈

— Таки и мы вас спрашиваем, что это такое? — тут же ответил ей Иосиф Самуилович.

Но тут в приемную вошел Корзунов.

— А, вы уже здесь, — он кинул нам и пригласил в кабинет. — Проходите.

Мы вошли в кабинет и сели — с одной стороны Т-образного стола мы с дядей Ёсей, напротив нас тетка из реперткома.

— Так, Капитолина Ивановна, быстро, в дух словах, что у вас за ЧП? — сразу перешел к делу Корзунов.

— Виктор Иванович, вот тут нам сигнализируют, — произнесла она, выделив слово «сигнализируют» интонацией и со значением замолчала.

— О чем вам сигнализируют? Говорите быстрее, у меня работы много, — Корзунов начал раздражаться.

— О непорядках в работе фронтовой бригады Огонек, — она открыла папку, достала исписанный лист бумаги.

Я только бросил взгляд. Как сразу же узнал почерк Нагибина, мне даже подпись не надо было смотреть, таким же округлым, очень четким почерком был исписан его блокнот.

— Это отчет о вашей деятельности и о случаях вопиющих нарушений! Тут нам сигнализируют, что вы лично привели неизвестного человека в расположение агитбригады, — и она сурово посмотрела на меня.

Корзунов пробежал глазами бумагу, потом смял её и бросил в урну. Капитолина едва не задохнулась от возмущения.

— Это документ! — воскликнула она.

— Это донос от человека, который имеет личную неприязнь. А у меня имеются благодарности от генерала Конева, командующего Калининского фронта и членов военного совета. Устные благодарности, но если вам так необходимо, они будут в письменном виде. А теперь, Капитолина Ивановна, покиньте мой кабинет и не мешайте работать.

— Но ведь тут… мне сигнализируют… пригрели диверсанта… — не унималась дама из реперткома.

— Знаете, это не в вашей компетенции решать! — рявкнул Корзунов. — У меня есть сведения, что Шестаков Николай лично помог задержать опасного диверсанта. А теперь прошу не задерживать меня, — он показал рукой на дверь и повторил:

— У меня очень много работы.

Тетка из Главреперткома пошла красными пятнами, но молча сгребла свою папку и вышла, осторожно прикрыв за собой двери.

— Теперь вы, — Корзунов посмотрел на нас. — До нового года больше никаких поездок до первого января.

— А таки что у нас будет назначено на этот замечательный день кроме начала нового года? — Иосиф Самуилович просто физически не мог промолчать, хотя видел, что Корзунов не в духе.

Но Виктор Иванович неожиданно рассмеялся.

— Иосиф Самуилович, вот с вами как поговоришь, так будто в цирк сходишь, никаких клоунов не надо! — сказал он.

Дядя Ёся тут же хлопнул себя по лбу.

— Точно! Цирк! Клоуны! — он повернулся ко мне и сказал:

— Там надо спросить про тамтамы!

— Я уже в курсе ночного происшествия, — Корзунов посмотрел на Иосифа Самуиловича. — Но, как я сказал, времени у меня мало, поэтому сразу к делу. В Краснознаменном зале Центрального Дома Красной Армии будет новогодний концерт. Вам надо вставить свой номер в программу. Так же концерт в вашей консерватории, но там вы сами разберетесь. А по поводу Дома Красной Армии вот фамилия, — он вырвал из блокнота лист и быстро черкнул по нему карандашом, — завтра с утра туда.

Мы встали и уже подошли к двери, когда Корзунов окликнул меня:

— Коля, на концерте будет все руководство. Не подведи.

— Понял. Не подведу, — ответил ему.

— Куда теперь? — спросил дядю Ёсю, когда покинули приемную.

— В столовую, — ответил он. — У нас тут продовольственный аттестат, если ты таки забыл. День будет длинным, и нам бы еще позвонить Михалычу. На ногах мы много не набегаем.

Поели быстро, но Михалыча ждали еще минут двадцать.

— Ёся, ты не перепутал мой транспорт с такси? — сердито проворчал водитель.

— Таки, а что делать? Дел много, везде нужно успеть, да и кому сейчас легко? — философски заметил Иосиф Самуилович.

Пока ехали, я рассказал Михаилу Михайловичу о случившемся. Когда он услышал, что Вове испортили тамтам, то задал всего один вопрос:

— Он сильно плакал?

— Ой-вэй, не так сильно, как горько, — ответил вместо меня Иосиф Самуилович.

— Нельзя детей обижать. Он же как ребенок! — и выругался так зло, что попадись сейчас ему Петухов, точно в дело пошла бы монтировка.

Мы выехали на бульварное кольцо. Навстречу шли подтянутые молодые люди в полушубках. Бойцы держали в руках канаты, к которым был прикреплены аэростаты воздушного заграждения.

— Войска ПВО, — вскользь заметил Иосиф Самуилович. — скоро уже не нужны в Москве будут. Фронт дальше пойдет, сюда больше ни один фашистский стервятник не долетит.

Город оживал. Я заметил несколько лотков с книгами, торговля шла живо. Когда подъехали к цирку, сразу бросились в глаза столы с коробками ёлочных украшений. Тут же находился небольшой ёлочный базар. Странно это, рядом еще не убранные противотанковые ежи и вдруг разноцветные стеклянные бусы, собранные в гирлянду.

Мы вошли в здание цирка и я просто растворился в праздничной атмосфере.

— Таки, а что ты хочешь? Цирк — это всегда праздник, — дядя Ёся понял мое состояние, будто прочел мысли. — О, Эдик! Как дела под куполом? Все летаешь? — и тут же:

— Симочка, дорогая, как ты похорошела! И ведь заметь, чтобы ходить по канату, не обязательно быть такой красивой, как ты. Снизу все равно ничего не видно, кроме ног, а ноги у тебя просто таки пример для скульптора, который мечтает увековечить Елену Прекрасную! Ты реквизитора не видела?..

Здесь он был своим человеком и кажется, что знал всех и каждого. Хотя я порой думаю, что этот маленький, седой человек был своим абсолютно везде. Может быть потому, что сам не делил людей на своих и чужих?

Реквизитора мы нашли в подвале, он ругался с ребятами в цирковых костюмах.

— Опять булаву потеряли? — шумел плотный, лысый человек в свитере толстой вязки и шерстяных брюках, заправленных в валенки. — Я теперь что, родить вам булаву должен?

— Ну не ругайтесь, не ругайтесь, — один из жонглеров приобнял реквизитора за плечи. — Вы же все можете, вы же волшебник!

— Волшебник, — передразнил его реквизитор. — Начитались сказок Лагина, теперь меня со стариком Хотаббычем путаете?

Он почти по пояс залез в большой ларь, загремел там чем-то, потом достал мешок.

— Вот вам еще один комплект, потеряете — пеняйте на себя. Будете потом у меня снежками жонглировать! — строго сказал он, но парни рассмеялись и, кивнув дяде Ёсе, быстро покинули реквизиторскую.

— Иосиф, ты тоже что-то потерял, старый мошенник? — сразу с наездом начал реквизитор.

— Ой-вэй, зачем так называть самого честного человека в Одессе? — притворно возмутился Иосиф Самуилович.

— Так то в Одессе, — усмехнулся реквизитор, — здесь другие правила. Так что нужно?

— Вот шел случайно мимо, и подумал: а нет ли у моего дорогого Василия Карловича случайно тамтамов? — сладким голосом произнес дядя Ёся.

— У меня их даже специально нет, — реквизитор даже растерялся. — Умеешь ты, Иосиф, озадачить, право, булаву родить проще.

Всю обратную дорогу по коридорам и переходам цирка Иосиф Самуилович хмурился, иногда загибая пальцы, иногда покачивая головой. Уже когда вышли, он воскликнул:

— Я первый раз не знаю, к кому обратиться, чтобы вернуть нашему ранимому мальчику Вове его игрушку!

— Давайте ёлку купим? — предложил я. — Хоть чем-то порадуем.

— Таки да, и эти замечательные игрушки тоже.

Мы направились к ёлкам, но тут же столкнулись с Михалычем. Он держал в руках пушистую красавицу высотой в полтора метра.

— Вот, хоть чем-то утешить Вову, — сказал он.

Еще минут пятнадцать выбирали украшения. Уже подошли к автобусу, когда услышали крик:

— Иосиф! Стой!

К нам, пыхтя, бежал реквизитор… с тамтамом в руках!

— Василий Карлович, таки родил? — воскликнул Иосиф Самуилович.

— Тьфу на тебя! Спасибо бы сказал, — проворчал реквизитор, сунув тамтам дяде Ёсе. — Случайно вспомнил, что наш клоун — Карандаш — хотел делать номер, но потом передумал, отдал барабан в оркестр, а там не пригодилось. С тебя причитается, — и он погрозил нашему еврею толстым пальцем.

— Ну это без разговоров, это как полагается! — пообещал ему дядя Ёся и торжественно, на вытянутых руках, внес тамтам в автобус.

— Смотри-ка, повезло! — воскликнул Михалыч.

— Таки да, любят нашего Вову где там, на небе, — согласился с ним Иосиф Самуилович.

Всю обратную дорогу до общежития Михалыч ворчал, жаловался нам на бюрократию.

— Это какой-то бухгалтерский произвол! — громко восклицал он. — Подарили нам автобус, от чистого сердца, поблагодарили за концерт, так и хорошо. Но нет, началось: сдал — принял, где стоял на балансе, у кого подписать. А когда мне всеми этими бумажками заниматься? Когда, спрашиваю?

— Сочувствую, может, как-то можно ускорить этот процесс? — я посмотрел на дядю Ёсю.

Тот пожал плечами и проворчал:

— Как ускорить? А никак не ускорить, тут даже я бессилен, — он нахмурился, будто вспоминая что-то важное. — Кстати, к слову про бюрократов и произвол. Сегодня Корзунов нам помог, но если такой донос или похожий на него попадет еще к кому-то, то к нашему «Огоньку» поднесут таки фитиль от пороховой бочки.

— Да, Нагибина надо убрать из нашей агитбригады, — согласился с ним, — и я, кажется, знаю, как это сделать.

Я вспомнил все тот же «Дневник» Нагибина. В нем он, уже будучи уже маститым писателем, без стеснения выложил все, о чем думал и что чувствовал во время войны и после неё.

— Нагибин трус и не скрывает этого. Ничего не скажу про его душу, но трус он физиологический. Любой намек на возможную смерть вызывает у него сильнейшую панику. Тогда он начинает вести себя мерзко, — произнес я, чувствуя, что в голове начинает складываться план.

— Ну напугать-то мы можем! — хохотнул Михалыч. — Это у нас как за здрасьте!

— Ой-вэй, таки даже боюсь представить, что из него полезет в момент испуга, — покачал головой Иосиф Самуилович, — и как дурно всем вокруг будет нюхать.

— Это вы правильно заметили, — я был полностью согласен с дядей Ёсей. — Когда Нагибин испуган, он готов пройти по головам, сдать всех, лишь бы самому выкрутиться. Тут надо очень тонко преподнести, чтобы он сам от нас сбежал.

— Может, проще ему морду набить? — предложил Михалыч. — Я всегда готов, как пионер.

— И потом сесть из-за такого барахла, как Нагибин? — возразил ему. — Тут надо сделать так, чтобы он сам ушел, еще и спасибо нам сказал.

— Может, забыть его где-нибудь? — выдвинул очередное предложение наш водитель.

— Ой-вэй, Михалыч, на тебя таки дурно влияют бухгалтера, ты становишься кровожадным! — воскликнул Иосиф Самуилович.

— Что есть, то есть, — не стал спорить Михалыч. — Вот просто как вхожу к ним в кабинет, так руки чешутся, кому-нибудь шею свернуть.

И он тяжело вздохнул.

Высадив нас с елкой, игрушками и тамтамом у общежития, он сразу уехал. Я взял в одну руку ёлку, другой зажал подмышку тамтам. Иосиф Самуилович придержал двери.

В фойе мы сразу обратили внимание на сияющую физиономию дежурного.

— Таки что, в наше отсутствие счастье раздавали? — задал ему вопрос дядя Ёся.

— Василия Егоровича отпустили! — воскликнул дежурный, не обратив внимания на сарказм, или не поняв его.

— Таки да, это повод, — Иосиф Самуилович толкнул дверь в кабинет коменданта.

Тот, видимо, в этот момент собирался выходить, и ему закономерно прилетело прямо в лоб.

— Ёся! — зарычал Василий Егорович, зажимая рукой ссадину на лбу. — Вот думал, если выпустят, я тебя просто расцелую, но скажи мне пожалуйста, почему мне тебя опять придушить охота?

— Таки это признак постоянства и твердых убеждений, — ответил настройщик.

— Вас там в комнате какой-то военный ждет, — сообщил комендант и повернулся к дежурному:

— Что сидишь? Бегом тащи бинт из аптечки. И зеленку не забудь.

Мы уже начали подниматься по лестнице, когда он окликнул меня:

— Николай, потом зайди, у меня на складе где-то есть запасная крестовина для ёлки. Поищем.

На втором этаже звучала лезгинка, ритм бешеный, почти такой же, какой Вова выдал на концерте перед кавалеристами генерала Белова.

— Если меня не обманывают уши, а они меня никогда не обманывают, то наш мальчик стучит на двух барабанах… — он прислушался. — А нет, уже на трех!

Я прислонил ёлку к стене, и толкнул дверь в нашу комнату. Кровати, раньше стоявшие рядами, были сдвинуты к стене. На освободившемся пространстве сидел Вова. На утренние слезы не было и намека, он счастливо улыбался, самозабвенно стуча по тамтамам.

Дядя Ёся не ошибся, тамтамов рядом с Вовой действительно было три: один наш, старый, и два новых — повыше и побольше в окружности. Наш великан, сияя, стучал по ним так быстро, что руки просто мелькали в воздухе.

Зоя и военный, в котором я узнал одного из адъютантов генерала Белова, хлопали в ладоши.

А Зинаида Ованесовна танцевала лезгинку. Может, не так зажигательно, как тот казак, но с такой грацией, с таким жаром и таким выражением лица, что я, поставив тамтам из цирка рядом с Вовой, тоже начал хлопать в ладоши.

— Нашего доброго мальчика где-то там, на небе, действительно-таки любят, — Иосиф Самуилович повторил свою недавнюю фразу и добавил:

— Очень…