Глава 24

В Москву возвращались почти не разговаривая. Все устали. Зоя сразу забралась на верх и уснула. Иосиф Самуилович дремал, подняв воротник тулупчика. Вова сидел на заднем сиденье, вытянув ноги на соседнее — через проход и, зажав под мышкой тамтам, тихонько отстукивал спокойный ритм. Нагибин, усевшись на нижнюю кровать, ближе к столу, строчил что-то в своем блокноте.

Я устроился в закутке за кабиной водителя, достал письма Тамары. Аккуратные, сложенные треугольничками. Развернул верхний. Лист исписан ровным, каллиграфическим почерком, строчки не задираются хвостами вверх, не съезжают с линий вниз.

Читал письма медленно, не так, как быстро глотают строчки, получив весточку от дорогого человека. Подумал, что получи я сейчас письмо от своей Валентины, я бы сначала быстро прочел, потом бы перечитал несколько раз, смакуя каждое слово. И самая мелкая мелочь, о которой она бы написала, стала бы для меня важной, наполненной глубоким смыслом.

Сначала я просто пробегал глазами приветы, эти девичьи «скучаю по тебе» и «будем вместе». Но, вчитываясь, я понимал, насколько страшны эти строки, написанные восемнадцатилетней девушкой.

Мне даже показалось, что я слышу её голос: «Вчера я первый раз убила человека. Я смотрела в прицел, видела, как он упал, как вокруг его головы растеклось красное пятно. Только когда покинула позицию, поняла, что я сделала. Меня стошнило. Командир нашего взвода подошел ко мне, дал воды попить и сказал, что я убила не человека, а фашиста»…

Следующее письмо было еще страшнее: «Мы шли через деревню. Немцы сожгли все дома вместе с жителями. Даже детей не пожалели. Пепелища, слегка засыпанные снегом и печи — трубы торчат в небо. И никого нет, вообще. Только собаки и кошки. Еще не все одичали. Ко мне одна подбежала, дала себя погладить. Я ей скормила свой сухпаек. Собака виляла хвостом и скулила. Я обняла ее, уткнулась лицом в её бок и тоже заскулила — плакать ведь нельзя, я же боец Красной Армии. А командир взвода меня сначала отругал, что я свой паек отдала, а потом поделился своим. Он очень хороший, даже когда ругается»…

Следующее письмо было уже другим: «Я привыкла убивать. После той деревни я тоже больше не считаю фашистов людьми. Они не люди — людоеды. Веду счет убитым фашистам. Это мой личный счет — за ту деревню. И за собаку. Она потом долго за нами шла, но отстала. Я снова не плакала, хотя мне было ее так жалко. Но — я же боец Красной Армии»…

Последнее письмо она, видимо, писала совсем недавно. В нем о том, что отбили у немцев Наро-Фоминск и о моем отце: «…рассказали про Петра Ивановича. Он у тебя герой. Они с рабочими и бойцами народного ополчения удерживали фабрику все то время, что немцы были в городе. А ночью через фабричные подвалы выходили к Наре и потом в городе устраивали диверсии. В один из таких рейдов его взяли фашисты. Потом, как мне рассказали, твоего отца и всех, кто был с ним, расстреляли на площади. Но никто не сказал, как пройти от Нары через подвалы на фабрику. Он не дождался всего один день. Следующим утром подошла дивизия Лизюкова, заняли позиции и поддержали защитников фабрики»…

Душу скрутило в узел. Я смотрел в окно и думал: «А сколько таких вот треугольничков написано молодыми парнями и девушками, которым бы учиться, ходить на свидания, танцевать и мечтать о счастье?», — но война перечеркнула все.

«Светлая тебе память, хороший человек и герой Петр Иванович Шестаков», — подумал я, чувствуя глубокую печаль. Хотелось хоть как-то помянуть отца Коли Шестакова… и самого Колю. Я тихонько напел:

— Мне кажется порою, что ребята, с кровавых не пришедшие полей не в землю нашу полегли когда-то, а превратились в белых журавлей…

Послышался тихий, плачущий звук скрипки. Я оглянулся. Иосиф Самуилович не спал, он сидел в расстегнутом полушубке и задумчиво водил смычком по струнам. Скрипка пела и плакала в его руках.

Он кивнул мне, в глазах просьба продолжать.

Я продолжил:

— Они до сей поры, с времён тех дальних летят и подают нам голоса. Не потому ль так часто и печально мы замолкаем, глядя в небеса?

Дядя Ёся прекратил играть, с минуту беззвучно шевелил губами, словно пробуя мелодию на вкус. Потом снова повел смычком по струнам, отыграв на слух — идеально. Я улыбнулся, но улыбка, скорее всего, получилась грустной.

— Продолжай, — попросил Иосиф Самуилович. — Эта песня не о смерти. О жизни. Ты знаешь, Коля, они ведь все живы, пока мы их помним. Ты пой, а ноты я потом запишу.

И снова скрипка…

Я тихо пел:

Я замолчал, а дядя Ёся сказал:

— Я бы тут первый куплет повторил еще раз, — он убрал скрипку от подбородка и сам закончил песню:

— Журавли еще не скоро прилетят, — я не заметил, когда к нам подошла Зоя. — Я после этой песни теперь на них совсем по-другому буду смотреть. О, а мы уже почти приехали!

Я посмотрел в окно. Москва была заснеженной, спокойной. Все еще продолжался режим светомаскировки. Дома казались темными монолитами. Осадное положение Комендантский час не отменили, но до его наступления было еще несколько часов, на улицах можно было увидеть не только патруль, но и редких прохожих.

— Меня до дома подбросите? — подал голос Нагибин.

— Михалыч, таки увези его с наших глаз, хоть до дома, а хоть куда подальше, — попросил дядя Ёся. — Можешь к себе в гараж, поможет вымыть автобус.

Юрию Нагибину его предложение не понравилось. Он открыл дверь и выпрыгнул на тротуар.

— Да стой ты, дурной! Он шутит так, — крикнул в след Михалыч. — До Китай-города еще час топать!

Он проехал несколько метров и остановил автобус возле нашего «куратора из Главреперткома».

— Вертайся обратно, — крикнул он. — Вещмешок забыл.

Нагибин, за эти несколько минут на собственной шкуре почувствовав разницу между теплым, протопленным салоном и морозным московским воздухом, быстро заскочил в автобус.

— Мне Подколокольный переулок нужен, — сказал он и, ни на кого не глядя, прошел в спальный отсек, схватил свои вещи и вернулся к кабине.

Так и ехал остаток пути стоя, держась за поручень. Когда он высадился, не попрощался, не поблагодарил Михалыча, за то, что подвез.

— Какой таки не воспитанный молодой человек, а ведь вроде из хорошей семьи, — прокомментировал вслед ему Иосиф Самуилович.

Следующая остановка у общежития Политуправления. Михалыч высадил нас, махнул рукой и уехал в гараж. Я знал, что ляжет он поздно, до полночи будет намывать свою «малышку», полировать бока, приводить в порядок колеса и копаться в моторе, исправляя сотню заметных только ему неполадок.

В общежитии нас ждала плохая новость — арестовали коменданта.

— Вчера его пришли и забрали, — сообщил дежурный. — Василий Егорович ни сном, ни духом, обошел все общежитие перед этим. Везде светомаскировка была нормальной. Кто включил свет и открыл шторы на третьем этаже — никто не знает. Так жалко Василь Егорыча, — дежурный был не просто расстроен, он был раздавлен.

— Ой-вэй! За нарушение режима светомаскировки коменданту теперь плохо придется, — дядя Ёся всплеснул руками и добавил:

— Я слышал, что за это плоть до расстрела.

— Это если повлекло тяжелые последствия, — заметил я.

— Ты не забывай, место тут непростое, рядом Генштаб и Главполитуправление. Но я завтра съезжу, поговорю кое-с кем, может, что выясню, — Иосиф Самуилович покачал головой. — Как раз завтра ты, Коля, Корзунову о поездке будешь отчитываться, пойду с тобой.

— Слушай, парень, а на третьем этаже много народу живет? — спросил дежурного.

— Да там вчера ночью всего три человека было. Остальные кто на дежурствах, кто вон как вы — по командировкам. Общежитие вообще полупустое стоит, — сообщил он. — Теперь вот неизвестно, кого пришлют, поставят вместо Егорыча какого-нибудь злого человека. Или того хуже, заставит тут всех по правилам жить, и ходить по одной плашке. Егорыч-то, хоть и шумел много, кричал порой, но человек-то душевный был, и справедливый.

Мы поднялись к себе и еще не подошли к дверям, как услышали голос Зинаиды Ованесовны. Она распевалась, гаммы чередовались с хлопками там, где должно звучать фортепиано. Но не успели мы подойти к своей комнате, как навстречу, с третьего этажа, прыгая через две ступени, слетел тот военный, что как-то предъявлял нам претензии в том, что мы громко поем. Он снова был в галифе, в исподней рубахе, на шее висело полотенце. Волос черный, мокрый, прилизан, на голове сеточка для волос. Офицерские усики тщательно подстрижены. От него за версту разило одеколоном с резким запахом, переборщил с «Шипром».

Он зло глянул на нас и, обогнав на пару шагов, забарабанил кулаком по двери.

Видимо, уже не первый раз за вечер, потому что в ответ гаммы прекратились, и Зинаида запела в полный голос:

— Поо-о-ю-ууу те-э-беэ бог Ги-ии-ме-эээ-нэээ-ей…

— Я найду на вас управу! — заорал товарищ в галифе. — Я вас всех тут к ногтю прижму!

— Ой-вэй, зачем так шуметь? — Тут же включился в конфликт Иосиф Самуилович. — Время таки совсем детское. Люди не ругаются, песни поют — радость ушам, слушайте таки с удовольствием. Или у вас уши болят?

— Да я вас… Да вы у меня… — задохнулся сосед с третьего этажа.

— Не любите музыку? Имеете полное право. Таки хотите я вам беруши дам? Очень хорошие, патентованные, не использованные. Мне их из Одессы перед самой войной прислали. Вставляешь в уши — и ничего не слышите, даже если вас ваша мама зовет. Полная и безвозвратная тишина.

— Вы еще и издеваетесь⁈ — «усики в галифе» рванулся к нам, сжимая кулаки.

Я как-то автоматически подставил ему подножку и придал ускорения, толкнув ладонью в плечо. Он начал падать и точно растянулся бы на бетонном полу, но Вова — добрая душа — быстро поставил тамтамы на пол и подхватил агрессивного соседа под мышки. Встряхнул — крепко так — и поставил на ноги. Тот не сразу обрел равновесие.

— Ты как, товарищ? — спросил наш великан, слегка нагнувшись, чтобы посмотреть пострадавшему в лицо. — В порядке? Я могу еще раз встряхнуть. Хочешь? А еще я к потолку могу подкинуть, я такие номера показываю.

Несчастный, бочком по стеночке обойдя нашу группу, начал подниматься по стеночке, крепко держась за перила.

— Тебе может помочь подняться? — крикнул ему вслед.

Тот промычал что-то невнятное, зло зыркнул на Вову, который снова поднял с пола свои тамтамы, и побежал вверх, ускорив шаг.

Я толкнул дверь комнаты — закрыто. Постучал, крикнул:

— Зинаида Ованесовна, откройте!

Тут же послышались шаги, повернулся ключ в замке, потом стукнула задвижка и дверь распахнулась.

— Мои дорогие! — воскликнула оперная дива. — Наконец-то! Я уже вся извелась тут без вас. И еще этот, псих в галифе!

Пока мы разбирали вещи. Раздевались, Зинаида Ованесовна рассказывала последние новости. Иосиф Самуилович сразу же спросил:

— Зиночка, а что вы таки не в больнице? Я же договорился с профессором Бакуревым, чтобы вас полностью обследовали и пролечили.

— Я пришла, меня прослушали, анализы взяли все, а потом, вчера вечером, в палату привели, а там люди в коридорах лежат. Девочки совсем молоденькие, после фронта. Я не стала койку занимать. А профессор сказал, что мне просто нервничать нельзя, с сердцем, сказал, сложно все. Ну я ему ответила, что после Победы приду и буду лечиться. Он мне порошки дал, сказал пить. Я вчера уже дома ночевала… — она сбилась на полуслове, оглядела комнату и вздохнула:

— Хотя… какой это дом?

— Ой-вэй! Ну не скажите, не скажите! — тот же возразил ей Иосиф Самуилович. — Дом — это место, где тебя любят и ждут. А здесь, в этой комнате, все всех любят и таки ждут. Так, Коля, Вова, идите ставить чайник и готовить ужин, — распорядился дядя Ёся. — А я пойду, побеседую с дежурным. Имею задать ему пару уточняющих вопросов.

Пока мы возились с ужином, причем Вова помогал больше морально, Зоя сходила в душевую. Они с Зинаидой Ованесовной присоединились к нам раньше, чем вернулся Иосиф Самуилович.

Настройщик появился, когда уже накрыли на стол. Он присел на углу и, взяв ложку, вместо того, чтобы зачерпнуть каши, начал говорить, размахивая ею, как дирижерской палочкой.

— Таки что я выяснил. Вчера Василий Егорович имел неприятный разговор с этим, как вы, дражайшая Зинаида Ованесовна, выразились, «психом в галифе». Ругались таки очень сильно. Какое яблоко раздора прикатилось к нашему Егорычу, дежурный не знает. Но сразу после того, как наш комендант волевым усилием и кулаком заткнул рот товарищу, который нам, таки, совсем не товарищ, и случилось нарушение светомаскировки. А товарищ этот недавно в Москву в командировку приехал. Из Алма-Аты. Он вывозит остатки оборудования с киностудии «Мосфильм». Интендант. Зовут его так же грубо, как он себя позиционирует: Фрол Арнольдович Петухов. Ой-вэй, надо было так назвать ребенка и заранее весь характер ему испортить? — дядя Ёся вздохнул, зачерпнул каши, но не донес ложку до рта. — Надо разбираться, таки очень разбираться, кто свет включил при открытых окнах…

Ночью уснули быстро. Я, во всяком случае, только прикоснулся щекой к подушке, и тут же провалился в сон. Проснулся, как от толчка. В комнате что-то упало, потом покатилось. Послышался звук, какой бывает, когда рвется крепкая ткань.

Темно. Слышится сопение Вовы, легкий храп дяди Ёси, тихое дыхание женщин. Но я буквально почувствовал, что в комнате чужой человек. Запах «Шипра» ни с чем не перепутать.

— Кто здесь⁈ — крикнул я, вскакивая с постели.

Незваный ночной гость кинулся к дверям, по пути хлопнув по стене там, где должен быть выключатель. Загорелся свет. Я оглянулся — плотные темные светомаскировочные шторы раздвинуты.

Я тут же бросился к окну. Задернул шторы. Дядя Ёся уже был у выключателя. Весь инцидент занял буквально несколько секунд.

— Что случилось? — сонно спросила Зинаида Ованесовна.

— Спите, уже все в порядке, — успокоил её.

Мы с Иосифом Самуиловичем вышли в коридор.

— Кто это был? Хотя, таки за ним запах, как за хорьком, сразу понятно, — Иосиф Самуилович сжал кулак и стукнул по стене.

Я первый раз видел его таким злым.

— Теперь понятно, кто Егорыча подставил под молотки, — тихо сказал я и спросил:

— А почему дверь не закрыта? Кто последним выходил?

— Таки наш Вова. Я слышал, как он в уборную выходил, надо было проследить, проверить дверь, но — кто же знал, что этот интендант такой мстительный? — сокрушался Иосиф Самуилович.

— Ладно, не казните себя, — я положил руку на плечо маленькому еврею. — Завтра доложим Корзунову о случившемся, заодно за Василия Егоровича попросим.

— Обязательно, Коля, обязательно, — согласился со мной Иосиф Самуилович. — Таки еще вот что, теперь дуем дежурить с тобой. На случай, если Вова опять будет много чая на ночь пить.

— Да, тоже об этом думаю, — согласился с ним.

Мы вернулись в комнату и я собственноручно закрыл двери, сначала повернул ключ в замке, потом щелкнул задвижкой. Улегся в свою кровать, но уснуть так больше и не смог. Задремал, наверное, уже под утро. И тут же был разбужен полным боли ревом нашего богатыря.

Я соскочил с кровати, кинулся к Вове. Рядом с ним уже сидел дядя Ёся. Зоя подбежала к тумбочке, налила из графина полный стакан воды, и быстро вернулась к нам. Зинаида Иосифовна тоже проснулась. Она завернулась в одеяло и выглянула из-за ширмы.

А Вова сидел на полу и плакал навзрыд. Он прижал к себе тамтам, качая его, как ребенка: на африканском барабане сверху был рваный разрез, крепкая кожа разошлась в стороны.