Глава 23

Я положил палец на курок, но выстрелить не успел. Раздался сухой щелчок и «друг-земляк» упал ничком, прямо на фонарик. Я подбежал ближе, перевернул его на спину. На виске чернело отверстие от пули. Фонарик мигнул и погас.

И тут же мне в затылок уперся холодный ствол.

— Медленно выпрямился. Без резких движений, — услышал я голос, который показался мне знакомым.

— Тамара?.. — неуверенно произнес я.

— Фу-ууу… Вот дурной, я же могла тебя пристрелить за одно с Бражкой! — воскликнула она, убирая ствол от моего затылка.

Она подошла к убитому «другу-земляку-однокласснику», ткнула его носком валенка и выругалась — совсем не по-женски, как сапожник.

— Сука! — зло произнесла она. — Он в нашем батальоне был. Пошли на первое задание, группа пять человек. Я с напарницей, Катей, двойка у нас. Страховал нас Петя Смирнов. Ну ты помнишь его, в третьей школе учился, мы еще на выпускном вместе пели песни. Я с ним дуэтом. Ты еще ревновал, злился. А потом мы поцеловались.

— Со Смирновым? — уточнил я.

— С тобой, дурак, — фыркнула Тамара.

— Давай ближе к Брагину, — перебил её, подталкивая разговор в нужное русло.

— Брагин шел с москвичом. Москвича нам в команду присоединили уже в школе снайперов. Мы разделились, какое у них задание было, я не знаю, но только отошли от места сбора, километра может три — на лыжах хорошо идти, снег ровный, гладкий. Вдруг слышим — щелк, щелк — выстрелы такие сухие. Я назад. На лыжах я быстро хожу… Когда подошла, москвич лежал ничком, в спину ему стреляли. А этот… — тут она снова подтолкнула валенком труп Брагина, — только следы были от лыж. Я сразу хотела за ним идти, да командир группы приказал отставить. Сказал, что задание нужно выполнить в любом случае. А потом, уже когда возвращались, фашисты нас заметили. Немцы за нами погоню пустили, с собаками. Едва ушли. Только вот три дня назад вернулись. Петя Смирнов нас прикрывал, когда немцы совсем уж на хвост сели. Его в ногу ранило, идти не мог. Там и остался… — и Тамара, эта железная девушка с винтовкой, всхлипнула, как маленькая, обиженная девчонка. Но — тут же вытерла лицо ладонью. — А Бражка будто в воду канул. Вот прям среди немцев, под Наро-Фоминском. Судя по лыжным следам, обратно в город ушел. А там немцы…

— Видимо, к немцам и ушел, — заметил я.

— Предатель, — скривилась Тамара. Её лицо под колпаком белого маскхалата стало почти черным — от злости, от негодования. — А сегодня мне политрук приказал, чтобы я всю ночь глаз не спускала с вашего автобуса. Охраняла, — она улыбнулась. — Вот уж не знала, что снова тебе жизнь спасаю!

Тут вдруг ожили воспоминания Коли Шестакова: Нара, купание, он плывет четкими гребками, знает, что плавает очень хорошо. Но — кто-то тянет его за ноги вниз, на глубину. И тут же Тамара, увидела мои судорожные движения и кинулась на помощь — прыгнула с крутого берега в воду.

Через пять минут я лежу на песке, она давит мне на грудь, делает искусственное дыхание. Я переворачиваюсь на живот, кашляю, вода идет горлом, освобождая легкие.

И когда я поднимаю голову, вижу Брагина. Он выходит из воды, снимая редкую в это время маску для подводного плавания, с дыхательной трубкой. И смотрит на Тамару — зло, будто предупреждая о чем-то…

— Тамара тут же оборачивается на него, спрашивает:

— Бражка, ты что? Где ты был? У Коли судорога случилась! — восклицает она. — Еле откачала. Чуть не утонул.

Тот кривится и молча уходит — с ластами в руках и маской для подводного плавания…

Да, если бы это воспоминание возникло чуть раньше — во время первой встречи с Брагиным, я бы поступил по-другому.

— Ты просто мой ангел-хранитель мой, — говорю ей.

— Да что я? Это политрук Семенов приказал выставить пост у вашего автобуса, — он пожала плечами. — Пойду, сообщу о ЧП. Хотя… вон, уже идут. Патруль…

Она, направилась, было, к ним, но тут же вернулась и, достав из-за пазухи стопочку сложенных треугольником листочков, сунула мне.

— Это письма. Тебе. Я стараюсь каждый день писать. Ну… не каждый, а как возможность есть, — горячо зашептала она. — Сегодня хотела тебе отправить, да вон как вышло, в живую встретились.

— Тамар, — прошептал я, голос почему-то дрогнул, — ты, главное, береги себя. Под пули не подставляйся.

— Не дождутся! — она помахала мне рукой и быстро ушла.

Патруль оставил труп до утра, до приезда особиста.

— Хорошо, не успела отреагировать, — командир патруля махнул рукой, показывая куда-то вверх, зудящий звук рамы удалялся, через пару минут его вообще не стало слышно. — Спасибо снайперу скажите, вовремя снял.

— Сняла, — машинально поправил я.

— Что? — не понял командир патруля.

— Снайпер сняла. Девушка, Тамара, — я все еще смотрел в темноту, в ту сторону, где скрылась подружка настоящего Коли Шестакова.

— Да какая разница, кто? — командир патруля пожал плечами. — Если бы еще немного помаячил фонариком, то от вашего автобуса колёс бы не осталось. На раме обычно четыре бомбы по пятьдесят килограммов. Такая дура если прямым попаданием, то все, конец.

До утра было тихо. Я несколько раз обошел вокруг автобуса, потом вошел внутрь. Все стали, не зная, какая беда прошла мимо.

Особист прибыл еще по темноте, часов в шесть. С ним политрук Смирнов. Они о чем-то переговорили, потом я рассказал, что случилось.

— Легостаева уже доложила, — кивнул Смирнов. — Это она фашистского прихвостня сняла. Все то же самое сказала, слово в слово.

Особист кивнул бойцам, те унесли труп Брагина.

— Вот так и бывает, один из школы героем выходит, а другой предателем, — заметил особист.

— Тут школа не причем, в школе доброму учат, светлому. А если у человека в душе дерьмо, оно в любом случае наружу полезет, — ответил ему Семенов. — Еще неизвестно, сколько немцы нам таких «подарочков» оставили, как этот Брагин. Но вычислим, всех вычислим — и к стенке поставим.

Они пожали друг другу руки и особист ушел. Семенов повернулся ко мне.

— Формируется пополнение, маршевые роты. Остатки дивизии народного ополчения, сейчас это двести двадцать вторая дивизия. И сто десятая дивизия там же. Бойцы пойдут на фронт, вот перед отправкой маршевых рот надо дать концерт, — сообщил мне политрук. — Буди своих, — он глянул на часы. — Скоро выдвигаемся. Я подойду в девять утра.

И он пошел прочь, скрипя по снегу сапогами.

Я вернулся в автобус. Пару раз выходил, просто проверить ситуацию. В восемь утра растолкал Вову.

— Подъем, — сказал ему.

Не подумал. Вову надо было будить последним. Откуда он выудил оркестровые тарелки, даже не заметил. Только я повернулся спиной к спальному отсеку, как раздался громкий дребезг меди. Вова стукнул тарелками и гаркнул:

— Бригада, подъем! С добрым утром!

Нагибин, который спал, скрючившись на двух сиденьях, свалился, попытался вскочить, стукнулся головой о сидение.

— Придурок! — заорал он.

Остальные, уже попривыкшие к Вовиным выходкам, смеялись. Зоя спрыгнула с верхней кровати и тут же направилась к выходу.

— Я провожу, — предложил ей, чем смутил девушку.

— Ой-вэй, — тут же включился дядя Ёся, — лучше я провожу. У меня таки есть вопросы, которые надо решить до ветру.

Они вышли.

Заглянул в кабину к Михалычу. Тому не мешали спать ни Вовин голос, ни гром оркестровых тарелок. Редкая способность — спать при любом шуме, на мой взгляд, даже очень полезная. Не стал его будить, ему день за рулем сидеть, а он полночи дежурил. И меня разбудил не в два часа, как договаривались, а в три.

Утренняя суета — умыться, позавтракать, залить порцию бензина в печку, вскипятить чайник. Но до девяти утра управились. Когда подошел Семенов, мы уже были готовы. Михалыча я разбудил в половину девятого, сразу поставив рядом с ним кружку крепкого чая и накрыв сверху бутербродом с остатками нагибинской колбасы. Шофер, благодарно кивнув, тут же потянулся за куревом. По автобусу поплыл едкий запах махорки.

— Ой, вы сами травитесь, но нас-то не надо травить⁈ — тут же возмутился Нагибин. — Вы даже не представляете, какой мерзкий запах для некурящих!

Михалыч, выйдя из кабины с кружкой в одной руке и самокруткой в другой, затянулся, выпустил струю дыма и проворчал:

— Привыкай, сигар тут взять негде.

Он вышел на воздух и дымил там, иногда отхлебывая из кружки.

Потом вернулся и сразу сел за руль. Загудел мотор, прогреваясь.

Семенов подошел ровно в девять часов. Он, поднявшись в автобус, заглянул в кабину и о чем-то пошептался с Михалычем. Потом прошел в салон, усевшись рядом с Нагибиным. Тот сразу подобрался, выпрямил спину, но лицо стало растерянным, в глазах мелькнул страх.

Состояние нашего «куратора» заметил не только я. Дядя Ёся подмигнул мне, кивнув в сторону Нагибина, но от комментария воздержался, хотя я видел, что едкие слова готовы сорваться с его языка.

Пока суть да дело, пока Зоя поила политрука чаем, предлагала позавтракать, я поднял щитки с окон.

Автобус тронулся. Михалыч вел автобус очень аккуратно. Семенов встал, подошел к кабине и тихо говорил, куда поворачивать.

Остановились на окраине Наро-Фоминска, на обочине Киевского шоссе. До передовой было километра два-три. Были слышны короткие очереди пулеметов, редкие взрывы.

Пополненные батальоны готовились выдвинуться и вступить в бой. Мы выступали прямо на снегу, перед бойцами, которые окружили нас.

— Товарищи, коротко, — попросил Семенов. — Полчаса, не больше.

Я кивнул дяде Ёсе. Он приложил скрипку к плечу и провел смычком по струнам. Спели три песни: «Синий платочек», «Землянку» и «Брат мой, Колька». Последней исполнили «Казак уходил на большую войну».

На этом концерте аплодисментов не было. Люди слушали молча. Под последние аккорды батальоны один за другим уходили в сторону линии фронта…

— Давайте еще проедем в одно место, там сейчас кавалеристы скоро в бой вступят, — сказал Семенов после концерта.

Мы проехали еще несколько километров по Киевскому шоссе.

Кавалерия. Лошади ржали, люди разговаривали, перекликались. Казаки в бурках и папахах уже были верхами. Нам дали для концерта грузовик, борта откинули и мы быстро забрались в кузов.

Я смотрел сверху на конников и почему-то вспоминал немецкую пропаганду. В интернете как-то вирусился ролик, где польские уланы с шашками наголо, в конфедератках, бросались на танки вермахта, а весело смеющиеся «арийцы» уничтожали их кинжальным пулеметным огнем.

На самом деле кавалерия во время Великой Отечественной использовалась для глубоких рейдов в тылы врага. Конные корпуса генерала Белова, генерала Доватора, а так же партизанское соединение Сидора Ковпака наводили ужас на фашистов, появляясь из ниоткуда, громя тылы, перерезая коммуникации.

Тридцать третья армия, попавшая в котел под Вязьмой почти вся погибнет, но конный корпус генерала Белова выйдет из окружения…

Казаки расступились, освободив место генералу Белову, который провожал их в бой. С репертуаром мы тут даже не мудрствовали, пели казачьи песни.

Казаки куда живее реагировали на концерт. Свистели, хлопали, один из казаков взлетел на грузовик и, обняв меня за плечи, попросил:

— А ну-ка, парнишка, жахни лезгинку!

Я заиграл и парень пустился в пляс под одобрительные крики зрителей.

— Молодец, Петро!

— Покажем фашистам Кузькину мать!

— Давай, наяривай!

Закончив танец, казак снова приобнял меня и сказал:

— Спасибо, братишка, уважил! После победы встретимся, еще спляшем! — и спрыгнул в снег.

Он вскочил на коня, а я растянул меха и запел:

— Шел казак на побывку домой, через речку дорогой прямой. Подломилась доска, подвела казака, искупался в воде ледяной…

Снова свист, снова крики. Я не знаю, что на меня нашло, но я громко произнес:

— Едут, едут по Берлину наши казаки…

— Во! Точно, в Берлине встретимся! — крикнул Петро, показав мне большой палец.

— Я верю… Нет, я знаю, что Красная Армия возьмет Берлин и покончит с фашисткой гадиной в её логове! И там мы вместе споем песню об этом. Но я спою ее вам сейчас!

И я запел:

Припев первый раз пел один, в полной тишине, только кони фыркали и ржали. Но повтор припева уже поддержали все:

— Казаки, казаки, едут, едут по Берлину наши казаки!

Песню приняли на ура. Петро снова подъехал к грузовику и, достав из-под бурки подкову, протянул мне.

— Держи, братишка, на счастье! В Берлине встретимся, вернешь! Тебе нужно только допеть до Победы!

Генерал Белов, стоящий чуть поодаль, скомандовал:

— В поход!

Конница двинулась с места, длинной лентой потянулась вдаль. Белов стоял на вытяжку со своим штабом, провожая казаков в бой. Его бурка топорщилась крыльями, и генерал немного напоминал орла.

Я растянул меха и заиграл бодрую маршевую мелодию.

— Ты ждёшь, Лизавета, от друга привета, ты не спишь до рассвета, всё грустишь обо мне. Одержим победу, к тебе я приеду на горячем вороном коне. Приеду весною, ворота открою. Я с тобой, ты со мною неразлучны вовек…

Собственно, песня старая казачья, её просто перепели для фильма в сорок втором году.

— В тоске и тревоге не стой на пороге, я вернусь, когда растает снег. Моя дорогая, я жду и мечтаю, улыбнись мне, встречая, был я храбрым в бою…

Только что веселые лица казаков теперь были серьезными, сосредоточенными. Они шли в бой. Шли умирать, но побеждать. И они победят. И обнимут своих любимых… те, кто доживут до свадьбы-женитьбы.

Я пытался высмотреть в ряду кавалеристов Петро, так лихо сплясавшего лезгинку, но со спины было невозможно отличить одного всадника от другого. «Твои слова, Петро, да Богу в душу. В Берлине обязательно встретимся!», — подумал я и закончил песню:

— Эх, как бы дожить бы до свадьбы-женитьбы и обнять любимую свою!

Мы стояли возле грузовика, пока последние конники не поскакали мимо. Генерал Белов, ехавший последним, придержал коня.

— Спасибо, товарищи! От всей души спасибо! — сказал он. — Никогда артисты еще нас не провожали в бой. Да еще так душевно, с такими казачьими песнями.

Его адъютант подошел ко мне и вручил складной нож.

— Трофейный, — пояснил генерал. — Золингенская сталь. На память об этом концерте.

И тронул коня. За ним поехали машины — легковые, несколько грузовиков, за одним из грузовиков дымила полевая кухня. Мы пошли к своему автобусу.

— Какая дикость! — брюзжал Нагибин. — Двадцатый век. Век машин, война моторов. И на конях против танков. Мне жалко этих благородных животных.

Он наступил в теплую горку конских яблок и выругался:

— Вот ведь грязные твари!

— Ой-вэй, как быстро у вас меняются предпочтения! — тут же вскинулся дядя Ёся. — Но это хорошая примета, к деньгам, точно к деньгам. Вы будете богаты, Нагибин. Очень богаты, — но дядя Ёся не был бы одесситом, если бы в свою медовую фразу не добавил ложку дегтя:

— Но если таки посмотреть с другой стороны, то свое к своему тянется, — заметил он, обходя Нагибина, который пытался очистить подошву сапога от конского навоза.

Я, с аккордеоном на плече, шел последним. Заметил, как из кармана Нагибина выпал его любимый блокнот. Пока мы пели, он стоял неподалеку и что-то быстро строчил. Блокнот раскрылся на последней странице и я невольно прочел: «Всюду валяются трупы лошадей. Иногда трупы зашевеливаются и даже подымаются на шаткие ноги. Лошадь стоит пять, шесть часов, день; я не знаю, что бывает с ними потом. Верно, снова валятся на снег. Почти все трупы разделаны, мясо снято с ребер, груди. Лошади на дорогах войны — не кавалерийские кони, а тягловые, грустные лошадки, самое печальное, что только можно вообразить. Шкура висит, словно непомерно большой чехол на кукольной мебели, черные мутные глаза на длинных мордах с детской слезой, шаткий шаг, — у людей я пока что этого не видел. Вот в чем загвоздка!»

— Нагибин, вы выронили, — я протянул ему блокнот и потом вытер руку о полушубок.

Такое чувство, что я вымазался в чем-то мерзком. Полностью выдуманная сцена записана так, что создается впечатление репортажа с места событий.

— Читать чужие записи — это низко, — с претензией заявил Нагибин.

— Низко врать, выдавая свою больную фантазию за факты, — ответил ему и поспешил догнать своих.