Глава 7

Он вдруг успокоился. Левой рукой снял с лица закваску и неожиданно для всех спросил:

— А это что, можно есть?

— Таки пока не совсем, товарищ комендант, — ответил Ёся, подтолкнув Вову.

Тот без команды понял, что надо сделать. Он подошел к коменданту, быстро подхватил его под руки и поставил на ноги. Потом забрал из рук остолбеневшего дежурного флягу. Прошел в кабинет, нашел там крышку и, вернувшись, бухнул ее на алюминиевое горлышко емкости с остатками закваски. Осторожно поднял ее и понес на кухню. Зинаида Ованесовна и Зиночка уже стояли тут, с ведрами, тряпками и щетками на длинных ручках. Потом появился Вова с большой кастрюлей и ложкой.

— Вова, аккуратно отделяй то, что налипло на потолке, на стенах, и чтобы ни одна капля не упала больше на пол, — распорядился дядя Йося. — Высушим на керогазе, ссыпем в мешочки, и потом хоть в похлебку добавляй, хоть так зажевать можно. Паштэт из неё можно делать. А можно и по прямому назначению — как дрожжи использовать, — просвещал настройщик. — Я вчера имел долгий разговор с Севой, он мне все рассказал. И про белки, и про минеральные элементы, и про пищевую ценность. Так что это будет наш НЗ.

Кастрюлю отправили с Вовой на кухню. Иосиф Самуилович пошел сушить закваску, сказав, что белковые дрожжи требуют его чуткости лучшего настройщика. А мы следующие полтора часа отмывали фойе. Дежурный отмылся сам, пришел, когда уже закончили, чистый, с мокрой головой. Я как раз закончил остеклять дверь в кабинет коменданта. Матового стекла не нашли, но вездесущий Иосиф Самуилович. Спустившись с кухни, откуда-то принес стеклянную банку с белой краской.

— Потом можно сверху плакат прилепить, — примирительно сообщил он. — таки будет очень оригинально. Вы уж не обижайтесь на нас, Василий Егорович.

Плакат тоже принес Иосиф Самуилович. Тот самый, знаменитый: «Ты записался добровольцем⁈»…

— Да ладно, дежурный сам виноват, перебдел. Хотя в этом конкретном случае было бы лучше допустить халатность, — комендант махнул рукой, кхекнул с досадой.

— Тридцать восемь литров закваски таки как за бесплатно отдал! — сокрушался дядя Ёся. — Экспериментальная, специально для быстрого приготовления хлеба нашим бойцам разработана. Из института с оказией передали.

— Да ладно вам плакаться, Иосиф Самуилович, — постарался успокоить нашего, как уже исторически сложилось, самовыдвинувшегося завхоза. — Ничего страшного, то, что осталось, подмолодим. Добавим воды, муки и оживим вашу закваску.

— Нашу, Коля, нашу закваску, из которой потом будем печь хлеб на керогазе и далее сушить сухари, — напомнил мне Иосиф Самуилович. — Я что имею вам сказать, Василий Егорович, увас там кладовка в крайне запущенном состоянии, — вдруг сменил тему дядя Ёся.

— В запущенном — это потому, что она от вещей ломится? — комендант тут же набычился и посмотрел на ушлого еврея исподлобья. — Или запущенная, потому что тебя туда запустили по чьей-то глупости, — и он уже в который раз сурово глянул на дежурного.

— Ой-вэй, таки зачем сердиться? — всплеснул руками настройщик. — У вас пылится — мы отмоем и используем. Между прочим, на нужды нашей агитбригады. Для военных, таки, целей, можно сказать без ложной скромности.

— И на что ты положил свой алчный глаз⁈ — прорычал комендант. Готовый лечь на кладовку, как на амбразуру — грудью.

— О, вы только не подумайте, что Ёся хочет сделать небольшой гешефт. Ёся хочет большой гешефт сделать. Очень большой! Для вас, между прочим, в ущерб себе, — мурлыкал, как кот Баюн, почуявший выгоду Иосиф Самуилович. — Ви нам свое ненужное, ми вам свое нужное. И все остаются довольны. Я же не предлагаю вам отдать, я предлагаю обменять. И этот неравноценный обмен таки вызывает горячую слезу в моем сердце.

Мне стало интересно, что такого в кладовке общежития присмотрел наш самый старый член агитбригады. Как не пытался представить — не смог. Пошел за ними следом. «Кладовкой» Иосиф Самуилович скромно назвал небольшой склад, в котором, в связи с военным временем, не наблюдалось завхоза. Здесь стояли лишние стулья. На полках лежали стопки постельного белья. В углу транспаранты и портреты руководителей и членов Политбюро на длинных палках — видимо, с ними ходили на демонстрации. Мешки с кухонной утварью. Бархатные скатерти. Здесь же фортепиано, а за ним… за ним, почти не видные с моего места, стояли две гитары. Пыльные, видно, что к ним давно никто не прикасался.

— Наш командир сейчас пишет вам просьбу выдать инструмент на нужды агитбригады Огонек, — сообщил коменданту Иосиф Самуилович.

У Василия Егоровича сразу отлегло от сердца, он расслабился, заулыбался и, с интересом глянув на еврея, все-таки уточнил:

— А в чем «гешефт»? Я что-то не пойму.

Настройщик поманил его пальцем, тот немного нагнулся и дядя Ёся что-то быстро зашептал ему в ухо.

Комендант откинул голову, громко захохотал и хлопнул еврея по плечу. Тот покачнулся, но устоял на ногах.

— Договорились.

Я, в принципе, был не против, поскольку шептал Иосиф Самуилович громко, и словосочетание «переноска тяжестей» я уловил прекрасно. Вот ведь хитрая бестия! Ешил нашего Вову в аренду сдать? Так сказать, за гитары продал парня на сутки в условное бытовое рабство? Я рассмеялся и, приметив там же, за фортепиано, почти в самом углу, две большие оркестровые тарелки, достал их, протиснувшись у узкую щель между инструментом и стеной. Благо, телосложение позволяло.

— Этот инструмент тоже возьмем, — сообщил вмиг расстроившемуся Иосифу Самуиловичу.

— Ой-вэй, Коля, мои уши не винесут такого горя, если это звонкое удовольствие окажется в руках у нашего активного мальчика, — запричитал он. — Может, как давние друзья, ограничимся моими тамтамами? — он взял меня за рукав гимнастерки и доверительно заглянул в глаза. — Ви таки подумайте за слух!

— За чей? За Вовин? — я рассмеялся. — Иосиф Самуилович, ну зачем лишать нашего большого товарища радости?

И я вышел, сунув тарелки под мышку одной руки, вял в другую гитару — ту, что показалась мне крепче.

Иосиф Самуилович, расстроенный, ушел на кухню. Я, вслед за комендантом, отправился в его кабинет.

Обстановка обычная. Все аскетично. Все минимально. Стол, стул. Стул напротив. Стулья вдоль одной стены. Металлический сейф в Углу. Портрет Ленина. Портрет Сталина. Красное знамя с серпом и молотом в углу.

Василий Егорович положил передо мной лист бумаги и продиктовал текст просьбы. Я быстро написал и, перечитав, уже хотел поблагодарить коменданта и уйти, но обратил внимание на небольшую деталь: почерк был мне незнаком. С одной стороны покоробило. Будто моей рукой водил кто другой. Но, пока шел в нашу комнату, решил, что так даже лучше. Время все-таки сталинское и, случись что, не докажешь потом, почему внезапно изменился почерк. И контузией это уж точно не объяснишь.

Я поднялся в нашу комнату, чтобы оставить оркестровые тарелки, и толкнул дверь. И остолбенел, вдруг смутившись. Забыл, что теперь с нами в комнате живут женщины и надо стучаться. Как-то совсем вылетело из головы.

Возле тазика с водой стояла Зоя, раздетая по пояс. Она сушила волосы тоненьким вафельным полотенцем и не видела меня. Я не то, чтобы уставился на ее грудь, что я, женщин не видел? Просто в этот момент почему-то вспомнил свою бывшую жену, ту, которая осталась где-то там, в будущем, которое наступит через много-много лет. Вспомнил ее молодой, смеющейся, такой — у-ух!.. такой девушкой, мимо которой пройти спокойно невозможно. Я и не прошел, тогда, в своей первой молодости.

Тарелки выскользнули из рук, загремели. Зоя взвизгнула и окатила меня водой из тазика.

Я, как говорят, за минуту до, отступил. И наш многострадальный сегодня комендант второй раз получил неприятности из-за нашего творческого коллектива.

Зоя стащила полотенце с головы, прикрылась им, прошептала:

— Извините… — и убежала в тот угол, где стояла ее кровать.

— Э-эх, а еще комсомолка… Закрываться надо! — возмутился комендант и, повернувшись, ушел.

— Василий Егорович, а что приходили-то⁈ — крикнул ему вслед.

Но он не ответил, только махнул рукой, не оборачиваясь.

Про гречку с тушенкой вспомнили, когда окончательно справились с беспорядком и суматоха в общежитии улеглась. Фойе, стол дежурного и сам дежурный сияли чистотой. Но запах стоял тяжелый. Сверху, из кухни тянуло так, будто дядя Ёся не дрожжи сушил, а действительно гнал самогон. Учитывая недавно покрашенное стекло и банку краски рядом со столом дежурного, впечатление складывалось, что гонит он её из опилок.

Но Иосиф Самуилович, пока мы делали генеральную уборку внизу, спел замесить тесто и испечь булку белого хлеба. Булка получилась кособокой, но пышной, корочка почернела, но была такой же вкусной! Эту первую булку мы съели здесь же, за обедом (ужином?), отрезав изрядный ломоть коменданту и дежурному.

За стол сели уже когда уже на улице начало темнеть. Зоя старалась не встречаться со мной взглядом. Если это случалось, краснела, что называется, до самых ушей. Уши у нее, кстати. Тоже краснели.

Накрыли там же, на кухне. Молчали, орудуя ложками. Гречка показалась невероятной, и никого не смущало. Что она давно остыла. По этим временам она, считай, что деликатес.

Вечером разучивали новую песню. Я отодвинул в сторону все этические вопросы. Будущее будет, и пусть оно разбирается само с авторскими правами и прочими юридическими заморочками. А сейчас единственное, чем я могу помочь своей стране, своему народу, так это тем, что помогу поднимать боевой дух. Помогу выдержать поражения и добиться победы. Я здесь не супер-пупер-мен, я не убиваю взглядом и не даю советы Сталину и Жукову в ставке, не изобретаю новые виды оружия и атомные бомбы. Я в теле тщедушного мальчика-скрипача, и моя война — это музыка. Такая, чтобы била врага словом и нотой. И да простят меня потомки, что все песни, какие я знаю и помню — это мое оружие.

Я не долго сидел над словами, переделывал. Блин, на эту мелодию идеально ложился немецкий марш. Даже привязался. В какой-то момент поймал себя на том, что бормочу: «Дойчен зольдатен унтер офицырын, геен нах остен нихт капитулирен». Сплюнул, выматерился — тоже тихонько. Вообще-то это народный вариант «Эрика». Для самих немцев звучит просто как бессмысленный набор слов. Дворовая песня, Бог знает каких лет. Кажется, во времена застоя появилась — с легкой руки КВНщиков. Господи, сколько же мусора у меня в памяти⁈ И ведь знаю много песен, бессчетное количество, а не могу подобрать подходящую. Тот же «белорусский вокзал» — душу рвет! Но там такие строчки: «От Курска и Орла война нас довела, до самых вражеских ворот. Такие, брат, дела»…

Хотя… кто мне мешает убрать второй припев? Просто два раза спеть первый?

Решил пока отложить — до лучших времен. Завтра выступаем на Белорусском вокзале, провожаем бойцов на фронт и я решил, что успеем выучить другую песню. По памяти записал слова, заменив всего ничего — только те, что не соответствовали текущему моменту. Песня бодрая, жизнеутверждающая, как раз подойдет в напутствие бойцам, отбывающим на фронт.

Когда первый раз исполнили эту песню, закончив, все долго молчали. Я показал Вове ритм и он прекрасно подхватил его с первой попытки.

— Что я имею сказать, — нарушил общее молчание дядя Ёся, — к этой песни очень нужна скрипка. А лучше — две, — и он вытащил свой инструмент.

Никто с ним спорить не стал, я — тем более.

Пела Зинаида Ованесовна, голос её был сильным, но не настолько, чтобы держать большую аудиторию. Потом мы исполнили ее хором. Потом я показал Вове ритм и он с первой попытки ухватил его. Я положил скрипку, взял аккордеон — пошло лучше.

Стук в дверь не то, чтобы стал неожиданностью, хотя никого не ждали. Общежитие — мало ли кому что нужно? Но появление в комнате соседей, с которыми пока еще не пересекались, внесло некоторое неудобство.

Иосиф Самуилович быстро вышел и уже через несколько минут появился комендант.

— Товарищи, — обратился он к нашим соседям. — Эту комнату решено отдать под нужны агитбригады, — сразу перешел к делу. — Чтобы вы могли спокойно выспаться перед службой, прошу вас пройти со мной. Здесь, сами видите — аккордеон, барабаны. Выспаться точно не получится.

Но выспаться в эту ночь не получилось ни у кого. Горд бомбили несколько раз за эту ночь.

«Дежурные» пытались «организовать» нас в бомбоубежище, но Иосиф Самуилович сказал:

— А смысл?..

И никто из нашей агитбригады не стал спорить с ним.

Ревели сирены, небо прочерчивали лучи прожекторов, ревели немецкие самолеты. И бомбы падали, падали, падали… Грохот рушащихся где-то вдалеке зданий. Взрывы. Орущие громкоговорители.

Спать невозможно. И мы репетировали.

К утру уже настолько хорошо исполняли, что даже у дяди Ёси, который объявил себя экспертом по части музыки не было замечаний.

Михалыч приехал за нами в шесть утра. Погрузились быстро и на белорусский вокзал прибыли раньше духового оркестра. Эшелоны стояли длинными лентами вдоль перрона. Людей много, но сегодня уже не было тех. Кто в панике покидал город. Стоял плачь, женщины провожали своих мужей, отцов, сыновей. Дочерей и матерей тоже провожали. На фронт шли все, независимо от возраста, пола, семейного положения.

Я не стал ждать. Кивнул Вове, тот забарабанил. Тут же я растянул меха аккордеона. Старый настройщик взмахнул смычком. Мы запели. Гомон вокруг нас стих. Толпа стала плотнее. Люди слушали. Горестные морщины разглаживались. Лица светлели.

А мы пели. Пели так, как наверное, никогда в жизни раньше не пели:

Народ стал хлопать в такт и мы повторили последние две строчки. Второй куплет прошел на ура. Начала Зинаида Ованесовна:

Во втором куплете нам уже подпевали все, кто нас слушал. А третий куплет начинал я. Выступил вперед с аккордеоном и запел:

Аплодировали, кричали, просили:

— Братки, сестренки, спойте еще⁈

— Вьется в тесной печурке огонь… — начала Зинаида Ованесовна, Иосиф Самуилович играл на скрипке. Подоспевший духовой оркестр подхватил мелодию. Экспромтом, но у них получилось с первого раза.

Я немного отошел в сторону. Раздался громкий крик:

— Коля! Коленька!!!

И мне на шею кинулась девушка в военной форме. Она была крепкой, плечистой, спортивной. Её можно было брать натурщицей и лепить всех двушек с веслом и девушек с мячом для всего Советского Союза. Шинель сидела на ней, как влитая, за спиной винтовка, вещмешок, сбоку болтается походный котелок. Через плечо сумка. Скрученная рулоном плащ палатка через другое плечо. Волосы коротко подстрижены — чуть ниже ушей, черные кончики торчат из-под шапки ушанки. На ногах штаны, сапоги.

Да чтоб меня! Я же так и не прочел Колины письма…