Глава 6

Я этот концерт никогда не забуду. Сейчас, глядя в зал, я очень ясно понял, что немцы под Москвой, что им осталось пройти всего восемьдесят километров до столицы нашей Родины — а это всего час быстрой езды по шоссе. И что каждая минута из этого часа оплачена десятками, сотнями жизней…

Играла скрипка, вынимая душу из людей. Вова декламировал. А я в этот момент ясно понимал, что любые слова, которые можно сказать о войне, будут фальшивыми. Что нет таких слов, чтобы описать страдания людей, чтобы показать выжженную землю, разрушенные города. Нет таких слов, которые могут выразить всю преступную суть массовых убийств…

Завыла воздушная сирена. Но люди в госпитале не сдвинулись с мест — раненые не могли самостоятельно дойти до бомбоубежища, а медперсонал не мог оставить их одних. А мы не могли прекратить концерт, и не имели на это морального права.

Я играл так, как никогда в жизни не играл: ни я на своем аккордеоне в своей прошлой жизни, ни настоящий Коля Шестаков на своей скрипке. Играл, вкладывая в музыку всю душу. Звуки не могли заглушить рев самолетов в небе над Москвой, вой падающих бомб, грохот взрывов. Но звуки отвлекали, перетягивали внимание на себя, гасили страх.

В зале стояла оглушительная тишина. Не было ничего, кроме скрипки, кроме громкого, четкого голоса Вовы:

— Жди меня, и я вернусь, только очень жди… — декламировал он строки, которые еще не опубликованы.

…Сейчас фронт изломанной линией тянется через всю Советскую страну. На севере, у стен Ленинграда, немцы затягивают петлю блокады. Город умирает, но не сдается. Сейчас там, в Синявинских болотах, бойцы Красной армии и ополченцы вгрызаются в промерзающую с каждым днем землю и каждый день, прожитый под обстрелом, для них — подвиг.

На Московском направлении ситуация не менее тяжелая. Тысячи танков, моторизированные колонны, «юнкерсы» с черными крестами… Группа армий «Центр», в которую входят лучшие дивизии Вермахта, прорвала линию обороны. Лавина фашистских войск катится на восток. Западный фронт еще держится, но бои идут уже не линией — очагами — там, где еще есть люди и снаряды.

— Жди, когда наводят грусть желтые дожди… — голос Вовы и звуки скрипки — то замирающие, то зовущие за собой…

Почти все начало октября шли дожди… Именно сегодня, семнадцатого октября, немцы прорвутся к Химкам и будут остановлены отдельной мотострелковой бригадой НКВД. Этот бой станет показательным для всей войны, хотя еще несколько дней назад — после падения Калинина — казалось, что все — надежды у советских людей больше нет…

— Жди, когда из дальних мест писем не придет… — взрыв где-то совсем рядом, зазвенели стекла, чудом удерживаясь на белых бумажных крестах…

В тот самый день, когда пал Калинин, на Дальнем Востоке, в режиме строжайшей секретности — чтобы информация не дошла до Японии, ожидающей падения Москвы, и готовой напасть на Советский Союз — идет посадка в железнодорожные составы войск Дальневосточного и Забайкальского округов. Сталин и Жуков рисковали, оголяя границу с японскими владениями в Китае и Манчжурии, но именно это решение стало спасительным. Воинские эшалоны уже мчатся по стране с предельной скоростью — к Западному фронту.

Еще десять дней — и на помощь войскам, стоящим на смерть под Москвой, подойдут двенадцать стрелковых, пять танковых и одна моторизированная дивизии. Больше ста двадцати тысяч солдат и офицеров, почти три тысячи орудий и минометов, больше двух тысяч легких танков, двенадцать тысяч автомашин и больше тысячи тракторов и тягачей.

— Жди меня, и я вернусь всем смертям на зло, кто не ждал меня, тот пусть скажет: — Повезло…

Сибирские дивизии оказались для врага большой неожиданностью. И где-то там, на полях боев, уже рождался день, когда погонят фашистов. Но — не сейчас, не сегодня.

Сегодня мы закончили концерт в полной тишине… Так совпало, что именно в этот момент прекратилась бомбежка города и все стихло. Еще через десять минут приехал Михалыч — забрать нас, но мы задержались в госпитале еще на час. Нас не отпускали. Каждый, кто присутствовал на концерте, старался остановить, поблагодарить, что-то рассказать.

— Сынок, запиши мне это стихотворение, — попросил меня человек, лежащий на той самой «несчастливой» кровати, на которую так боялась присесть Зоя, когда работала здесь. — Оно самое правильное, оно про меня. Я из танка весь в огне вылез, упал. Сам не помню, как сюда попал. Очнулся, а руки вон что, — он приподнял замотанные бинтами до самых плеч руки. — Я живым не должен был остаться. А остался. Потому что меня жена дома ждет. Сказала, что всю жизнь ждать будет…

За моей спиной всхлипнула Зоя — один раз, потом другой.

Я услышал голос Зинаиды Ованесовны:

— Зоенька, пойдем на воздух, пойдем, девочка моя, — и шаги.

Бумаги под рукой не было. Я пошарил по карманам, нащупал сложенный вчетверо листок и достал его. Записал стихи на обратной стороне листовки с обращением Пронина.

— Ты мне под подушку положи его, — попросил обожженный танкист, — мне медсестры потом почитают…

Человека в форме НКВД, в фуражке с темно-синим околышем, я заметил слишком поздно. Он стоял в глубокой нише окна и что-то отмечал в блокноте. Когда я был недалеко от него, НКВДшник поднял руки и тихо хлопнул в ладоши несколько раз, врлоде бы выражая свое одобрение. Потом поднял руку к фуражке, козырнул и направился к выходу — так ничего и не сказав нам.

Через час погрузились в машину, но ехали молча. Бомбежка закончилась, слышался женский плач возле полуразрушенного дома.

Впервые за несколько дней ненадолго выглянуло солнце, немного сняв общее тяжелое впечатление после тяжелых двух предыдущих дней.

Михалыч доставил нас к общежитию политуправления.

Он подождал, пока сгрузим инструменты и, попыхивая папиросой «Казбек», попросил:

— Николай, задержись, пожалуйста. Разговор есть.

Я притормозил. Михалыч затянулся, подождал, пока за остальными закроется дверь, и только потом спросил:

— Кто ты такой, Коля Шестаков? — и снова затянулся.

— Прошу прощения, а в каком смысле «кто такой»? — я прищурился, посмотрев на него с тем же подозрением, что и он на меня.

— Да вот я тоже не знаю, в каком… — Михалыч бросил окурок, растер его ногой. — Вроде бы щегол — щеглом, зеленый еще. Тебя плевком перешибить можно. На скрипочке пиликал, семья обычная. Откуда к тебе такое внимание? Особенно, от НКВД? И сам товарищ Сталин мимо не проехал? — он снова замолчал.

— Загнул, — я хмыкнул. — Где я, и где товарищ Сталин? Так совпало. Он остановился из-за толпы возле «Ударницы», а вовсе не из-за меня.

— Пока вы с ранеными прощались, я ждал. Как раз в дверях… — с деланым равнодушием сообщил шофер, — столкнулся с одним сотрудником. Страшный человек. Жестокий, безжалостный. Он за нашим гаражом присматривает от НКВД. При нем слова лишнего не скажи. Последствий пока не было, но береженого бог бережет, сам понимаешь — время военное. А на вашем концерте он что-то себе в блокнот черкал. Когда он так в гараже с блокнотом проверку устроил, то потом начальник гаража пропал. Был человек — и нет человека. Говорят, что сняли, но я не верю. Вот и думаю, что тут будет — посадят или наградят? — задумчиво произнес он и он вдруг смутился. — Пойми, тут не к тебе претензия. Просто чутьё у меня на неприятности — как у зверя. Я давно служу в спецгараже. Там все про всех знают, сам понимаешь, кого (!) мы возим и куда. Ты, Коля, смотри, осторожнее с выступлениями. А то так и себя под молотки подставишь, и тех, кто рядом с тобой, под твою скрипку пляшут, тоже под монастырь подведешь. Могу только сказать, что будь готов, точно вызовут на разговор. Корзунов, конечно, вступится за вас. Ты знаешь. что Корзунов — очень непростой человек, до войны большим начальником был, — Михалыч поднял руку с вытянутым указательным пальцем и ткнул куда-то неопределенно в верх. — Потом что-то случилось, Корзунов был под следствием. Вместе с Рокоссовским. А потом его оправдали, тоже вместе с Рокосовским…

— Подробности, Михалыч, интересные, но я тут точно мимо: где я, и где Рокоссовский? — я попытался свести разговор на шутку, но он не дал мне этого сделать.

— Ходят слухи, что у Корзунова где-то под Москвой сын растет. У нас в гараже болтали, что он раньше — до своего ареста — мотался куда-то, смотрел издалека, как пацан в школу ходит, но близко не подходил. Не ты ли это будешь? — и он снова с подозрением посмотрел на меня, но тут же смутился:

— Ты пойми, Коля, я к тебе под шкуру не лезу. Просто мы одно дело делаем, под одним огнем выживать будем. Я должен быть уверен во всех, как в самом себе. Война только началась, а я уж столько дерьма видел. За всю жизнь столько не видел, сколько сейчас его из людей лезет…

— Кажется, из тебя, Михалыч, сейчас тоже оно лезет, — ответил ему. — Ты прежде подумай, как нам с тобой будет, если каждого во всем подозревать станешь?

Я повернулся и быстро взбежал по ступеням к дверям. Подумал, Михалыч — просто идеальный источник информации. Гараж особого назначения — место, где работают люди, которые знают, какой начальник куда едет, о чем говорит, и — главное — с кем говорит. Но сомнения он во мне заронил: а действительно, кто ты такой, настоящий Коля Шестаков?..

Нет, дело тут не в Корзунове и его запутанных семейных тайнах, отнюдь. Дело в том, что я, попав сюда, в это время, сначала чувствовал себя виноватым за этого мальчика — с того самого момента, как увидел свое новое отражение в зеркале, там, в госпитале. А дальше просто переключился на текущие события. Не плыл по течению — нет! — скорее, нырнул в бурлящий поток. И не нашел в себе сил, прочесть письма настоящего Коли Шестакова, каждый вечер обещая себе, что сделаю это завтра.

Михалыч своими подозрениями просто напомнил мне, в каком я времени. О том, как быстро разбираются при товарище Сталине с любым подозрением, он тоже напомнил. Надо будет очень осторожно обращаться с темами для концертов. Особенно — с разговорным жанром…

И обязательно прочесть письма. Внимательно. Может, подстегнут Колины воспоминания. И я не буду сопоставлять куски его жизни, как мозаику? Контузия и частичная амнезия после нее — объяснение почти нормальное. Но в том-то и дело, что «почти».

Есть еще один момент, о котором я совсем забыл. Даже больше — просто не считал это важным. Уже «поторопил» два произведения: «На позицию девушка» и, особенно, «Жди меня и я вернусь». А ведь сразу после войны, как я помню по прочитанным в той жизни воспоминаниями мемуарам, разгорелся настоящий скандал, даже больше — целая серия скандалов, вызванных выяснением авторства песен, звучащих во время войны из каждого репродуктора и из каждого радиоприемника. И, кстати, в большинстве своем, ставших народными.

Основная причина скандала была в разнице вариантов текста одной и той же песни. Были вроде бы реальные авторы, и были те, кто делал песню действительно народной. Взять тот же «Синий платочек». Довоенная песня, но во время войны ее исполняли в десятке вариантов. А песня «Волховская застольная»? Я читал, что исполнителям пришлось очень долго доказывать, что эта песня не имеет ничего общего с песней «Наш тост». Текст «Волховской застольной» написал бывший шахтер, простой боец Красной армии, Матвей Косенко. А вот корреспондента Павла Шубина, обработавшего эту песню и опубликовавшего в газете, едва не посадили, вменив в вину то, что он, якобы, выбросил из песни слова «…Выпьем за Сталина»…

Ладно. Будем с этим разбираться позже. В любом случае, подавать «заявки на авторские права» я не собираюсь. Желающих примазаться к величию народного творчества, народной души, будет и без меня огромное количество. Вспомнить хотя бы того же Арсения Тарковского, пытавшегося присвоить «Волховскую застольную»…

А письма надо прочесть, причем сразу же.

Но когда я поднялся на второй этаж, про письма даже не вспомнил. На общей общежитской кухне стоял шум. Что-то гремело, стучало, хорошо поставленный голос Зинаиды взлетал крещендо.

Дверь из нашей комнаты отворилась, в коридор вышел Вова с мешком на плече.

— Вова, ты куда опять прешь? — притормозил его. — Помедленнее, у тебя два фингала уже есть, третий некуда влепить будет, если опять в дверной проем не впишешься.

— А я на кухню! Кашу будем варить! Дядя Ёся сказал, что завтра хлебушек будем печь, — радостно улыбаясь, сообщил он мне.

Я поспешил за ним.

На кухне пахло чем угодно, только не пищей. Было видно, что здесь давно никто не готовил, но сейчас на двухкомфорочном керогазе стоял большой армейский котелок: нечто среднее между автоклавом и скороваркой, крышка откинута, слышно бульканье кипящей воды. Зинаида Ованесовна, увидев Вову с мешком, только головой покачала:

— Вова, я просила тебя в чашку набрать гречки, а не тащить весь мешок.

Вова осторожно положил мешок на длинный, обитый жестью, стол и похвалился:

— А я весь мешок могу принести! Я сильный!

— И таки, видимо, весьма голодный, — усмехнулся Иосиф Самуилович. — Профессор Семашко неоднократно подчеркивал, что правильное питание способствует росту творческой активности. И особенно оно необходимо людям творческой профессии. То есть, нам с вами.

Он быстро открыл мешок, быстро набрал чашку гречневой крупы, быстро высыпал в бачок. Повторил. Потом лотно прикрыл крышкой, но завинчивать винт не стал.

После этого настройщик посмотрел на часы.

— Таки у нас есть время для песен? — полувопросительно произнес он. — Гречка варится пятнадцать минут. Потом еще пять минут для тушенки. Можно спеть что-нибудь душевное.

— Какую именно песню вы хотите услышать? — поинтересовалась Зинаида Ованесовна.

— Застольную, — хитро улыбнулся старый настройщик. — Вы про хлеб песни знаете? Потому что мы его будем сегодня выпекать в большом количестве. Коля, прошу тебя, там мне должны были принести кое-что, — буква «Ч» у Иосифа Самуиловича звучала четко, слова с этой буквой в его произношении не имели даже малейшего намека на звук «ш», часто используемый для замены в разговорной речи; его «Ч», скорее, звучало так: «ЧТ». — Коля, сходи, спроси у дежурного был ли мне презент? Таки, должны были оставить у него.

Я кивнул. Что уж там опять выкружил для нашей агитбригады ушлый еврей, я не знаю, но готов к любым сюрпризам — так я думал, спускаясь по лестнице.

Оказалось, совершенно не готов. Уже осталось вывернуть в небольшое фойе перед входной дверью, где находился пост дежурного, как раздался громкий хлопок, потом звук удара, потом звон осыпавшегося стекла, потом по коридору поплыл запах — кислый, похожий на запах браги. Да ну неужели⁈ Дядя Ёся вроде не выпивоха…

Но все оказалось гораздо фееричнее: дежурный стоял над десятилитровой флягой и обтекал — в самом прямом смысле слова. Его лицо, одежда, стол за его спиной, бумаги на столе, стена справа, входная дверь — все было облеплено бурыми ошметками. Дежурный стоял спиной к возможным посетителям и входной двери, пытаясь отлепить тянущиеся шматки неизвестной «субстанции», похожей на жидкую пенящуюся резину, от своей физиономии. Они длинными нитями тянулись за руками, свисали бурыми подтеками с бровей, стекали с лица на одежду.

За его спиной находилась дверь в кабинет коменданта, стекло в которой теперь надо будет менять. Комендант, открыв дверь с пинка, пулей вылетел в фойе. В руках он держал крышку от фляги.

— Это что такое⁈ — взрычал он, замахиваясь крышкой на дежурного.

Рев его был настолько громким, настолько яростным, что все, кто находился в общежитии, поспешили «на помощь».

Я мысленно поблагодарил Бога за то, что не спустился сюда буквально на одну минуту раньше, иначе бы сейчас «обтекал» рядом с несчастным дежурным. Я подошел к столу, мазнул пальцем по луже густой, бурой пены, поднес к лицу, понюхал. Потом лизнул. По консистенции и вкусу это похоже на забродившее тесто для оладий.

— Хм… Солод, ржаная мука точно, сахар, кажется, патока… Если не ошибаюсь, то это что-то вроде закваски, — предположил я. — В принципе, очень питательно.

— Кто⁈ Я спрашиваю, кто разрешил⁈ — заорал комендант, топорща усы.

— Таки никто не разрешал трогать чужие вещи, — из-за моей спины вынырнул Иосиф Самуилович, следом за ним появился Вова. — Разве юношу не учили, что нельзя трогать чужое?

— Ты⁈ — комендант, казалось, сейчас взорвется от ярости.

Не найдя слов, он запустил в Иосифа Самуиловича крышкой от фляги.

Еврей пригнулся, а Вова среагировал мгновенно: отбил крышку обратно, как баскетбольный мяч. Комендант такой молниеносной реакцией не обладал, он отшатнулся от летящего ему прямо в лицо предмета, зацепился за что-то ногой, потерял равновесие и рухнул на спину. Крышка благополучно вернулась в кабинет, «добив» остатки матового стекла.

— Ой-вэй! — всплеснул руками наш дядя Ёся. — Сколько сил впустую, сколько сил! Это самая лучшая хлебная закваска в Москве! А ведь я за ней имел обратиться к таким людям, таких занятых людей побеспокоил! Самого профессора Когана потревожил, а Всеволод Михайлович, таки, страшно подумать, директор Института питания. Я тоже не какой-нибудь шлимазл, но где я, — Иосиф Самуилович опустил ладонь на уровень своего плеча, — и где он! — ладонь поднялась вверх и остановилась на уровне его уха.

Комендант оперся руками о пол, хотел встать, но в этот момент с потолка сорвался большой кусок закваски и, смачно булькнув, упал ему на лицо.