Глава 5

С вокзала вернулись в Главное политуправление.

— Вот что, товарищи, в городе неспокойно, введено военное положение и комендантский час, — с порога сообщил Корзунов. — Пока поживете в нашем общежитие — все. И, вот еще что, я уже связался с гаражом Московской комендатуры, вам для бригады машину выделяют. Водитель тоже оттуда будет, из комендатуры. За вещами, Зинаида Ованесовна, Зоя, вас отвезут на моей машине. Прямо сейчас.

— О, таки отлично, — тут же возбудился Иосиф Самуилович. — Меня тогда до гаража подвезите, Виктор Иванович? Я на машине в консерваторию заеду. Забрать кое-что надо. Инструменты, куда без них?

— И, товарищи, вам всем объявляю благодарность за то, что провели концерт. Особенно, вам, товарищ Шестаков, — и старший политрук пожал нам всем руки, по очереди.

Когда он стоял рядом со старым настройщиком, я услышал, как Виктор Иванович тихо шепнул:

— Водителя сразу предупреди, чтобы Вову за руль не пускал.

— За этим мы все проследим, — так же тихо ответил ему Иосиф Самуилович.

Настройщик приоткрыл двери, пропуская Зинаиду и Зою, галантно помог им усесться в старенькую «эмку».

То, что Вовы нет рядом, я заметил только ближе к обеду, когда уже был в общежитии. Вот только вертелся рядом, приставал с глупыми вопросами — и пропал. Одернул себя: как-то же он дожил до своих лет? В конце концов, я ему не нянька. Но все равно не отпускало чувство вины за то, что не уследил за парнем.

Работало радио. Голос диктора — серьезный, торжественный:

— Внимание, товарищи! Сейчас будет передано обращение председателя Моссовета товарища Пронина, — и сразу другой голос — спокойный, домашний, с легкой хрипотцой:

— Дорогие москвичи! На улицах нашего города замечены случаи паники и мародерства. В это тяжелое время враги нашей страны пытаются вызвать недоверие к советскому руководству. Москву никто не сдаст, и нам всем нужно готовиться к предстоящей зиме. Заниматься утеплением домов, квартир. Будет проведена согласно нормам, предоставленным домоуправлениями, выдача дров… — и дальше он так по-будничному, по-бытовому, перевел тему с войны и паники на текущие дела.

Завершил свое выступление фразой:

— Излишки муки, имеющиеся на данный момент в городе, будут розданы населению согласно установленной нормы, — и назвал адреса складов и магазинов, где будет проходить раздача муки.

Хлопнула дверь, в комнату вошел Вова. Я оглянулся на него и обалдел: под его синим глазом наливался фиолетовый фингал.

— Вова, скажи мне, лошадь мимо пролетала и тебя копытом нечаянно задела? — спросил его, так и не сообразив, кто мог рискнуть напасть на Вову, а главное, как он достал до Вовиной скулы? Не иначе, как в прыжке.

— Не, не лошадь, — здоровяк поставил на стол мешок — обычный, в таких в магазины крупы завозят, сахар, другие сыпучие продукты. — Это я в дверь не сразу вместился — с мешком.

Он начал выкладывать на стол плитки шоколада — килограмма по полтора каждая, коробки с чаем, жестяные банки желудевого кофе.

Я подошел, взял в руки плитку прессованного фруктового чая.

— Откуда? — обалдев, бросил плитку на столешницу, в гору других продуктов.

Недоверчиво посмотрел на соратника по предстоящей агитработе. Он не мародерствовал, нет, я уверен, что Вова даже не знает, что такое мародерство. Но его «простота» в это время именно как в поговорке: хуже воровства.

— А, вы уже здесь, юноша? — в дверь, напоминая маленького заезженного пони, влетел Иосиф Самуилович — всклоченный, потный. — И мешок мой донесли. Прекрасно, прекрасно, — он потер ладони. — Жить я буду у вас. И водитель тоже, кровати свободные есть?

— Шесть штук! — ответил ему Вова, с гордостью посчитав кровати пальцем. — Дядя Ёся, а вы мне дадите шоколад, когда я остальные мешки принесу?

— А сколько их? — вопрос я задал резонный, но ответил мне на него снова Вова:

— Тоже шесть. И еще ящики с тушенкой.

— Откуда продукты? — все-таки спросил я.

— Ой-вэй, Коля, когда вы успели стать таким подозрительным? — Иосиф Самуилович возмущенно всплеснул руками. — Просто наша Москва на самом деле — очень маленькая Одесса. Разве далеко позвонить двоюродному племяннику своей тетки и сообщить, где что можно взять вовремя? Вот мне моя родственница Роза Марковна и позвонила. С кондитерской фабрики «Ударница». Там половина цехов стоит, часть оборудования вывезли в эвакуацию, часть демонтируют, а продукты портятся. Разрешили отдать населению. Ну — в первую очередь, конечно, работникам, — он так хитро улыбнулся, что я хмыкнул: а половина оставшихся на фабрике работников ему кем приходятся?.. — А тушенку нам выдали в качестве сухого пайка, в столовой политуправления — в дорогу. Мы же к ним прикреплены. Я вот думаю, а если еще на склады съездить, в частном порядке муки взять? Муку всегда либо обменять можно, либо хлеба напечь да сухарей насушить?

Послышался шум, выстрелы. Я подбежал к окну и второй раз за последние десять минут обалдел: Вова, рыча, не хуже танка «Клим Ворошилов», «закатывал в асфальт» толпу в человек в пять — просто сгреб их в охапку и повалил.

Летел, перепрыгивая через три-четыре ступени вниз, через пару минут я уже был там.

Но пока прибежал, напавших на Вову не обнаружил — разбежались. Или расползлись, уж не знаю, после встречи с Вовиными кулаками все возможно. Комендант общежития, по возрасту очень старый, убирал в кобуру пистолет.

— Давайте, несите паек к себе на верх, и передайте Иосифу, что на своей территории я его махинации и прочие темные делишки не потреплю! — сказал он сердито, а я подумал, что Иосиф Самуилович, оказывается, очень известный в определенных кругах человек.

Раздались гудки автомобиля. По улице ехал грузовик. В кузове трое бойцов Красной армии, один стоял, держась правой рукой за борт, а в левой придерживал за огромный репродуктор, из которого лились звуки «Катюши» — еще старой, довоенной.

Вернувшись в комнату, спросил его:

— Давай. рассказывай?

— А что рассказывать?.. Не знаю, что рассказывать… я иду себе, никого не трогаю…

И он развел руки в стороны… Я среагировал быстро, подхватил ящик с тушенкой, чтобы не упал.

После этого, поставив ящик под кровать Иосифа Самуиловича, все же предупредил настройщика, чтобы он аккуратнее с «родственниками» во всех ключевых точках снабжения.

— Иосиф Самуилович, время военное. Понимаю, родственные связи, и все прочее. И понимаю, что у вас, евреев, семейственность сильно развита. И взаимопомощь, кстати, тоже, но вряд ли это сейчас приветствуется, — на правах командира агитбригады отчитал его.

— Коля, вот я тебе что имею сказать: тебя, видимо, таки, контузило очень сильно, — и он, посчитав коробки, которые, наконец, закончил носить Вова, сообщил мне:

— Этого нам хватит на неделю. А если будем сильно ужиматься, то на месяц. А дальше как Бог пошлет… — он помолчал и добавил:

— Или, куда пошлет… Простите, молодые люди, мне мою прямоту.

Но уже буквально через полчаса от моего раздражения не осталось и следа. Я только начинал понимать, какую услугу оказал мне Корзунов, включив Иосифа Самуиловича в агитбригаду. За те полдня, что я бился над сценарием для нашего седого «артиста разговорного жанра», Иосиф Самуилович успел уже где-то добыть военную форму, причем размеры каким-то чудом подобрал правильные. Даже подгонять не пришлось. Когда вернулись женщины, больше всего радовалась Зинаида Ованесовна.

— И как вы, уважаемый Иосиф, так верно определили размер? — охала она, примерив шинель поверх платья.

— Зиночка, девочка моя, я скрипку Страдивари настраивал, что ж я, по фигуре не определю скрытый потенциал женщины? — он стоял с совершенно невинным видом, и Зинаида растаяла, заулыбалась, приняв его слова за комплимент.

— Шутки у вас такие, не очень правильные, — нахмурилась Зоя.

— Уж какие есть, — ответил настройщик.

— Давайте чай пить, — предложила девушка, но смутилась, отвела голодный взгляд от шоколада.

Иосиф Самуилович взял нож и точными движениями отделил от большой плитки шесть небольших кусочков. Чай заварили в фарфоровом чайничке, который запасливый еврей прихватил из консерватории. Настоящий Коля Шестаков помнил этот чайничек, и то, как им дорожил Иосиф, он тоже хорошо знал.

Я осторожно отодвинул чайник от локтя Вовы, который в этот момент положил в рот кусочек шоколада. На лице нашего верзилы появилось такое блаженное выражение, что не смог сдержать улыбку.

Я хлопнул себя ладонью по лбу. Я знаю, что делать с разговорным жанром! Тут же метнулся к тумбочке, достал бумагу, карандаш и быстро начал строчить на листе. Надеюсь, артисты в будущем не сильно пострадают, но у меня просто не было выхода, грех не использовать такой колоритный Вовин типаж!

Через полчаса появился шофер — угрюмый, усатый дядька лет сорока.

— Михалыч, — представился он и, отдельно выделив Зинаиду Ованесовну, добавил:

— А для вас, девушка, просто Миша.

— Михал Михалыч нас возить будет, — заметив удивленный взгляд Зои, проинформировал Иосиф Самуилович.

Я закончил писать и подошел к столу. Положил тетрадку так, будто это была почетная грамота, как минимум.

— Вова, у тебя память хорошая? — только сейчас подумал об этом.

Ели у парня еще и с памятью проблемы, то весь мой расчет провалится, даже не начавшись.

— Да. Я же читать в школе научился, прежде, чем оглох. Я столько сказок прочел! Все их помню. Наизусть! — и он, встав, как будто действительно перед учителем, продекламировал: «Однажды холодным февральским днем два джентльмена сидели за бутылкой вина в богато убранной столовой в городе Н. В штате Кентукки. Прислуги в комнате не было, и они, близко придвинувшись друг к другу, по-видимому, обсуждали какое-то очень важное дело». А что это за город такой — «Н»? — Вова обвел нас вопросительным взглядом. — Я у всех спрашивал — никто не знает. А я хотел туда из дома сбежать и освободить негров из рабства! — он сжал кулаки и я невольно посочувствовал американским рабовладельцам — они бы разделили судьбу тех мародеров, что вконец обнаглели и хотели отобрать у Вовы тушенку.

— Ой-вэй, — выдохнул Иосиф Самуилович, — какой изверг такому доброму юноше такую взрослую книжку дал?

Я не стал отвлекаться от основного вопроса. Протестировал Вову тут же: давал ему прочесть отрывки из разных книг и требовал рассказать, что он запомнил. Зрительная память у него оказалась тоже феноменальной. Но на всякий случай дальше поэкспериментировал: беззвучно шевеля губами, но при этом четко артикулируя, прошептал стихотворение Константина Симонова.

И совершенно обалдел, когда Вова, внимательно следивший за моими губами, после того, как я закончил, четко повторил:

— Жди меня, и я вернусь, только очень жди, жди, когда наводят грусть…

Иосиф Самуилович молча достал из-под своей кровати скрипку и протянул мне. Руки сами взяли инструмент, сами взмахнули смычком, глаза сами закрылись. Я заиграл, не сразу поняв, что исполняю романс из моего прошлого (будущего?), тот, который много раз слышал в кинофильме «Овод». Эта мелодия Шостаковича мне очень нравилась и на аккордеоне я исполнял ее без нот. Не думал, что получится на скрипке…

Мелодекломация — это было модное направление в начале двадцатого века. А когда я жил, то уже стала практически уходящей натурой. Но стихи идеально легли на музыку. И то, как Вова читал их — четко, выговаривая каждый звук, и эта рвущая душу музыка, — все сложилось в одно чувство.

Да, Вова — это находка. Ему Бог дал много ума, но совсем, совсем не дал разума — видимо, впихнуть хоть небольшое разумение в его череп уже не получилось — не хватило места.

Когда мы закончили, раздались аплодисменты. В коридоре общежития собрались жильцы во главе с комендантом. Комендант — суровый мужчина — поднес руку к глазам, прикрыл их пальцами и сказал:

— Вы бы осторожнее, ребята, со своим искусством. Душу рвет.

Когда они ушли, я снова положил тетрадку на стол. Иосиф, которого с легкой руки Вовы стали звать дядей Ёсей все, включая сурового Михалыча, прочел и заметил:

— Тут надо конферансье, эту роль я возьму на себя. А здесь переписать, подвести под патриотическую тему, — потом посмотрел на Вову и рассмеялся:

— Идеально! У нас, дорогие мои огоньки, будет аншлаг на первом же концерте!

Репетировали долго, пока Вова не уснул прямо за столом. Когда он спал, его лицо становилось совсем детским, он улыбался и слегка посапывал. Михалыч посмотрел на него, потом на меня.

— Сволочи, — он выругался. — Детям учиться надо, институты заканчивать, свадьбы играть. А им под пули да взрывы лезть приходится…

Я сделал вид, что не слышу. Отвернулся к стене, натянув одеяло на голову. «Взрослые» еще долго беседовали о чем-то своем.

«А я ведь старше каждого из них», — подумал, уже засыпая.

Утро семнадцатого октября порадовало погодой. Шел легкий снег, но таял прямо в воздухе. Пропала промозглость, слякоть еще не успела скопиться на московских улицах.

Первый концерт нам предстояло дать в госпитале на Шаболовке. Пошли пешком — полтора километра от общежития всего. Взяли инструмент, нагрузив реквизитом Вову. Михалыч с утра отправился в гараж по каким-то своим делам, и должен был забрать нас через два-два с половиной часа.

Дорога пролегала мимо кондитерской фабрики «Ударница». Здесь все еще было людно, хотя на других улицах народ уже успокоился. Возле проходной толпились люди. То один, то другой выныривал из толпы, нагруженный коробками или с мешком муки на плече.

Мы, было, прошли мимо женщины, которая пыталась перетащить мешок килограммов сорок, но мешок порвался и часть муки высыпалась на землю. Она села на мешок и заплакала — горько, по-бабьи причитая.

— Вова, давай нам инструменты, помоги женщине, — скомандовал я.

Вова поднял мешок на плечо, взял женщину за руку и гаркнул:

— Ведите, куда вам?

— Ой, да мне тут близенько, мне совсем тут близенько, — залепетала женщина.

— Ой-вэй, — покачал головой дядя Ёся. — Боюсь я его одного отпускать, — и, сунув мне свою скрипку, поспешил за ними.

Но тут с Вовиного плеча на землю из мешка тонкой струйкой посыпалась мука. Вова снял мешок, а Зинаида Ованесовна, тут же раскрыв мешок с реквизитами, достала концертное платье из яркой, изумрудного цвета, тафты. Она вздохнула, но тут же поджала губы и протянула платье женщине:

— Перетяните там, где дырки в мешке. Нельзя, чтобы хлеб на землю сыпался.

Откуда подъехал автомобиль Сталина, мы, занятые «переупаковкой» мешка в концертное платье Зинаиды Ованесовны, которым удалось прикрыть дыры и предотвратить порчу драгоценного в это время продукта, не заметили. Не смотрели по сторонам.

Рыбин — сотрудник охраны Сталина — вынырнул, будто из-под земли.

— Посторонитесь, товарищи! — закричал он.

Из бронированного «Паккарда» вышел Иосиф Виссарионович.

— Здравствуйте, товарищи! — сказал он негромко, но все разговоры вокруг стихли мгновенно.

Послышались шепотки:

— Врут все…

— Не убежали из Москвы!..

Кто-то смелый спросил — громко, не скрываясь в толпе:

— Когда ж мы, товарищ Сталин, остановим врага?

Сталин остро взглянул на него своими желтыми, почти тигриными, глазами и ответил:

— Погодите, товарищи. Придет время — прогоним всех. А ви берите продукты, только в очередь и достойно. Товарищ Пронин вчера правильно сказал в обращении: нам нужно готовиться к долгой зиме. Но ми будем к ней готовы, товарищи, — он посмотрел на нас, потом поднял голову и усмехнулся в усы, видимо, оценив Вовины фонари под глазами.

Я заметил, что у женщины подкашиваются колени — со страха. Не хватало, чтобы еще в обморок тут рухнула. Я подошел с другой стороны и поддержал ее.

— А ви кто такие будете? — обратился к нам Сталин.

— Фронтовая агитбригада «Огонек», товарищ Сталин, — четко отрапортовал я, приложив руку к шапке-ушанке со звездой, которые раздобыл для нас все тот же Иосиф Самуилович. — Едем давать концерт в госпиталь на Шаболовке.

— Товарищ Рыбин, ви помогите женщине донести муку. Пусть кто-нибудь из охраны проводит ее до дома. Не будем задерживать товарищей артистов, — и, повернувшись, пошел к автомобилю.

К нам подбежали двое в форме НКВД, один снял мешок с плеча Вовы, второй взял женщину под руку. Но она будто замерла, смотрела вслед отъехавшему автомобилю, и крестилась, крестилась.

Мы подхватили инструменты, пошли своей дорогой. Я на ходу заглядывал в лица своих спутников. Зоя шла с совершенно круглыми глазами, с приоткрытым ртом. С губ то и дело срывалось:

— Ой, как страшно… Сам Сталин…

Зинаида Ованесовна тоже тихонько причитала:

— Да что ж я растерялась так?.. Что ж не спросила про сына?.. Говорят, мой Ашот с Микояном и сыном Сталина в одном полку служил…

— Да, Зина, это ты точно упустила, — ответил на ее риторические вопросы Иосиф Самуилович. — Товарищ Сталин тебе бы всю диспозицию выложил бы. Прямо здесь — посреди улицы. Что творится, ой-вэй, что творится…

Вова шел гордый — он снова нес аккордеон и скрипки. А я сорвал с ближайшего забора листовку с обращением Пронина и, сложив в четверо, сунул в карман шинели.

Не думал, что вернусь снова в семнадцатую школу. Поднялись на крыльцо, охране Иосиф Самуилович сразу сунул бумаги.

— Зиночка! Зоенька! — на крыльцо выскочила старшая медсестра. — Как хорошо, что вы к нам… А тут слухи ходят, что Москву фашисту сдадут. А у нас тяжело раненые, их эвакуировать нельзя. Вот, готовимся воевать…

Она заплакала, но быстро взяла себя в руки и попросила:

— Вы поговорите с ними, мы когда узнали, что концерт будет, там же, где вы лежали. Коля, — она меня узнала, — то еще вчера со сцены кровати убрали, раненых перенесли вниз, в зал.

И она поманила нас за собой.

Мы прошли в зал. Со всех сторон раздавались вопросы. Кто-то жидко аплодировал.

Прошли на сцену и тут вступил в работу Иосиф Самуилович:

— Товарищи! Никто не пустит фашиста в Москву! Можете поверить нам, только что по дороге мы встретили товарища Сталина — он ехал в Кремль. И давайте сейчас просто послушаем музыку, песни наших артистов. А пока они готовят инструменты, я расскажу вам историю. А поможет мне мой друг Вова!

Вова, сияя, как начищенный самовар, вышел вперед, улыбнулся. А я смотрел, как в ответ на его заразительную улыбку пропадает с лиц бойцов отчаянная решимость отдать свою жизнь очень дорого. Эта парочка сама по себе была комичной — как Тарапунька и Штепсель.

— Товарищи бойцы! — начал Иосиф Самуилович хорошо поставленным голосом. — Баня — это очень важно на фронте! Баня помогает поддерживать чистоту. Но баня — это прежде всего отдых, особенно, после боя! И принять сто наркомовских грамм — святое дело. Вот еще великий русский полководец — Александр Васильевич Суворов говорил: «Боец, если коптенармус забыл тебе налить чарку, продай штык-нож, а выпей». И как мой друг Вова мылся в бане, он сам вам сейчас расскажет!

Я отметил себе, что надо будет просветить дядю Ёсю: во времена Суворова штык-ножей не было. Хотя… старый еврейский настройщик таких тонкостей знать не может в самом принципе. Как хороший конферансье он сказал то, что было понятно публике. Если бы он сказал: «…продай багинет», то семьдесят процентов слушателей его бы просто не поняли.

Раздались дружные аплодисменты. Я волновался, но Вова не подвел! Она расставил ноги на ширину плеч, руки немного отвел от тела и вроде бы смущенно произнес:

— А чё рассказывать-та?.. Че рассказывать-та… Ну-у, иду я, значит-ся, после бани, морда кра-а-асная…

Зал взорвался хохотом… дальше мы с Иосифом Самуиловичем переделали монолог, в воду наш герой загонял фашистов, которые расслабились на фоне последних побед.

На фразе:

— Ну я вырвал березу и загнал всех в воду. Маленькая березка, такая вот… — он показал, какой толщины ствол. — Правда, пару наших чуть не попались под руку, но вовремя увернулись. Не, а когда бы я их там сортировал?..

Зал просто взорвался — сначала смехом, потом аплодисментами. Люди сбрасывали напряжение и переживания, копившиеся долгое время.