Глава 4

Я точно помнил, что паника в столице СССР началась пятнадцатого октября. Спонтанные «митинги» и выступления невесть откуда взявшихся «провокаторов». С немецких самолетов разбрасывались листовки, их не успевали убирать с улиц. Да это и невозможно было. Массовое бегство руководящих работников с мест работы начнется завтра. Оно задаст цепную реакцию. Видя массовый драп те, кому ехать-то было, в общем, некуда, тоже собирались и уходили. Пешком, на автомобилях, а те, кто оставался в городе, либо прятались по подвалам, либо занимались мародерством. На эти три дня встали заводы и фабрики — почти все, пожалуй, за исключением военных заводов и хлебокомбинатов. Продовольствие — в приоритете.

Мародеров, если ловили, расстреливали на месте, что тоже не добавляло спокойствия людям.

Шоссе Энтузиастов — бывшая Владимирка, по которой когда-то гнали ссыльных на Урал и в Сибирь — стояло колом, забитое автомобилями. Некоторые машины были просто брошены, люди ушли пешком, когда кончился бензин.

Об этом я читал… Во времена Перестройки этот позорный эпизод смаковался с особым восторгом и с циничной издевкой. Будто не было Бухенвальда и Освенцима, будто не было победы над фашистами, и красный советский флаг не был водружен на Берлинский рейхстаг. Писали о минутной слабости, забывая, что наш народ победил самую страшную беду двадцатого века.

Смаковали панику, вполне естественную для перепуганных обывателей, над чьими головами ревели вражеские самолеты и на чьи дома падали бомбы.

Но Георгий Константинович Жуков очень быстро навел порядок — буквально железной рукой взял столицу в кулак. За «паникерство, провокации и мародерство» — смертная казнь на месте, без суда и следствия. Был введен комендантский час — с двенадцати до пяти утра. Усилили воздушную оборону. Заработали заводы, те. Кто не успел далеко уйти, вернулись на рабочие места.

Мне «повезло» попасть именно в эти три дня. Но сейчас я не обращал внимания на толпы людей. У меня стояла задача посерьезнее — надо было накормить Вову и поесть самому. Я бы потерпел, не впервой живот затягивать, но Вова посмотрел на меня своими детскими глазами и, стесняясь, спросил:

— Коля, а мы кушать сегодня будем?..

И вот что с ним делать? У меня такое чувство, что вожусь с шестилетним ребенком…

Мы вернулись в политуправление.

В столовой народу почти не было. Раздатчица хмуро глянула в продовольственные аттестаты, скользнула по нам безразличным взглядом и наложила еду. Потом посмотрела на счастливого Вову — снизу вверх — нахмурилась и добавила ему еще одну поварешку каши.

— А хлеба только по одному куску, нормировано, — она протянула нам по четвертинке булки серого хлеба. — Мальчики, вы имейте ввиду, что на ужин надо будет оставить, не съедайте все сразу. Неизвестно, когда с продуктами наладится.

Как я сметелил эту кашу! Вот за ушами точно трещало, но Вова со своей порцией управился в два раза быстрее. И хлеб съел — весь, забыв про предупреждение, запил все жиденьким компотом. Потом смел крошки со стола и закинул их с ладони в рот.

Я сунул свой кусок в карман галифе и первым пошел на выход.

— Спасибо за обед! — громко поблагодарил раздатчицу.

— О, на ловца и зверь бежит, — оглянувшись на буфетную стойку, я в дверях едва не столкнулся с Корзуновым. — А у меня для вас пополнение, — сообщил он и пропустил в столовую Зинаиду Ованесовну и… Зою⁈

С Зиной все понятно, она опереточная певица и Корзунов точно об этом знал -не зря же он в госпиталях изучал личные дела. Но вот девушка, которая училась на ветеринара — она-то зачем в агитбригаде?

— Ты пляшешь или поешь? — посмотрев на Зою, ляпнул Вова, словно прочел мои мысли. — Или как я, на барабанах стучишь? А хочешь, я тебя чечетке научу?

— Обойдется без чечетки, — политрук прошел к столу, женщины проследовали за ним. — Зоя Иванова у нас — победительница чемпионата Ленинграда по художественной гимнастике. В апреле первое место заняла. Уж станцевать и покувыркаться точно сможет.

— Логично, — тихо пробормотал я.

— А если я тебя подкину, ты в воздухе будешь кувыркаться? — вдруг оживился Вова и я вздохнул, заметив в его глазах азартный блеск. — А если сильно подкину, полететь сможешь?

Вздохнул и закрыл лицо ладонью: цирк уехал, клоунов забыли!

Корзунов, словно прочитал мои мысли:

— Понимаю тебя, Коля. Цирк с конями. А куда деваться? С конями или без коней, но программу надо подготовить и с утра в семь… нет, лучше в шесть, принести мне для утверждения.

«Как-то слишком явно на моем лице отражаются мысли», — подумал я.

— Хорошо, будем готовы к шести, — не стал с ним спорить.

Кстати, как я понял, он как-то автоматически поставил меня на роль художественного руководителя.

— Ты, Николай, я смотрю, парень хваткий, Вова, опять же, тебя слушается…- начал он, но Вова перебил его:

— Так Коля сказал, что он командир, а командиров надо слушаться. А мне такие барабаны красивые подарили! — перескочил он с темы.

— Барабаны завтра посмотрим, — политрук говорил с ним ласково, как с ребенком. Потом повернулся ко мне:

— Заниматься будете в консерватории, — продолжил «инструктаж» Корзунов. — Все равно пустая стоит. Я уже звонил Якову Самуиловичу, он сказал, что присмотрит за вами. Ему сейчас все равно нечем заняться, так что, возможно, присоединится к вам. Как я про него раньше не подумал? Он же на всех инструментах играть умеет. Человек-оркестр. Да и его житейская хватка вам не помешает. Вы здесь все зеленые, — тут Зинаида Ованесовна кашлянула и Корзунов вдруг смутился, сбился на середине предложения и продолжать не стал — сменил тему:

— Выступать будете пока по госпиталям. Позже организуем вам грузовик — и сцена, и средство передвижения, — он внимательно посмотрел на Зинаиду Ованесовну, потом перевел взгляд на Вову. — А вот с обмундированием будут проблемы, как-то я сразу об этом не подумал.

— Это надо же, за столь короткий отрезок времени вы умудрились обозвать меня и старой, и толстой. Вас жена давно бросила? — певица смотрела на политрука тем взглядом, после которого мужчина либо идет в ЗАГС, либо топиться.

Корзунов покраснел, как юноша — даже шея стала красной.

— Да что ж вы, Зинаида, такое говорите? Я имел ввиду только то, что у вас грудь шикарная, — он глянул на ее грудь еще раз. Смутился еще больше и отвел глаза. — Гимнастерок таких размеров нет.

— Да что я, сама себе гимнастерку не сошью⁈ — воскликнула армянка, нахмурившись. — Да я всю ночь с иглой сидеть буду! И потом, артистам форма не обязательна! Форма практична, но если ее не будет — это не беда. Петь можно и без формы.

— Если эти артисты не состоят на службе в Красной армии, — парировал Корзунов. — А вы состоите.

Раздатчица принесла ему обед. Политрук поставил перед собой тарелку с дымящейся пшенной кашей, но, заметив, каким голодным взглядом Вова посмотрел на его еду, пододвинул тарелку к нему.

— Ешь, Вова, — сказал он, грустно улыбнувшись, — тебе нужнее.

И вздохнул, отщипнув кусочек хлеба от своей пайки.

Съел ровно половину куска, запил компотом, остаток завернул в салфетку и спрятал в карман.

— Ну все, товарищи, — политрук встал, пожал руку мне, Вове и слегка склонил голову, прощаясь с женщинами. — Приступайте к несению службы. Бумагу и письменные принадлежности можете взять у Машеньки в канцелярии.

— Её зовут Марьям! — вдруг воскликнул Вова. — Ей очень не нравится, когда вы ее Машенькой называете.

— Дочку мою так звали, — тихо сказал Корзунов. — Они в Бресте гостили, с женой, к теще на лето поехали.

— Простите, товарищ политрук, — прошептала Зинаида Ованесовна, — я не знала.

Корзунов ничего не ответил ей, вышел из столовой.

После разговора у всех остался нехороший осадок. Такой бывает, когда нечаянно заденешь чужую рану, или прикоснешься к чужой беде.

До консерватории шли молча.

Первой заговорила Зинаида:

— Я сына найду. Он в первый месяц войны пропал. Он у меня летчик, не вернулся с задания, — сообщила она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Всю страну пройду, а найду его. Полевая почта тридцать пять тысяч четыреста пятьдесят два. Истребительно-авиационный полк.

— А если его фашисты в плен взяли? — это спросила Зоя.

«Эх, молодая, бестолковая», — подумал я. Но вслух выразился мягче:

— Зоя, нельзя лишать человека надежды.

Девушка смутилась, видимо, поняла, какую оплошность допустила.

Я смотрел на Зинаиду. Говорят, что первое впечатление — самое верное. Когда я глянул на нее впервые, женщина мне не понравилась. Даже не знаю, в чем тут дело? Скорее всего, на контрасте с молодой, гибкой, красивой Зоей она показалась мне страшноватой. Сейчас рассмотрел ее поближе: строгое, восточное лицо, густые, волнистые волосы, глаза — большие, глубоко посаженные, обрамлены пушистыми ресницами. И только сейчас заметил, что родинка на ее щеке прилеплена специально. Как их женщины называют? Мушка, кажется. Но — что удивляться, со зрением у меня тоже не очень.

Так-то Зинаида вполне контактная, добрая женщина. Но на язык остра.

В консерватории мы подошли к Кушнеру.

— Иосиф Самуилович, — начал я, но он, не отвлекаясь от аккордеона, которому уже придал узнаваемую форму, перебил меня.

— Коля, идите в любую аудиторию. В любой зал. Я пока не закончу, отвлекаться не буду. И скажи большому мальчику, пусть заберет тамтамы, мне они теперь без надобности. Это мне студенты из экспедиции привезли, в подарок.

— Ой, спасибо! — расцвел Вова.

В пустой аудитории наши голоса казались очень громкими, акустика была великолепной.

— Ну и что мы петь будем? — вопрос, скорее, риторический, и Зинаида задала его, только чтобы не молчать.

— Чечетку будем! — воскликнул Вова и пустился вприсядку. — А я еще так могу! И еще вот так! — он с таким восторгом колотил себя по плечам и коленям, так вытанцовывал, что аплодисменты, раздавшиеся от двери, показались естественными.

— Твой аккордеон, Коля, — Иосиф Самуилович подал мне кофр.

— Быстро вы его в порядок привели, — удивился я.

— Ты сыграй, хотя у меня-таки есть вопрос: почему не скрипка? — и он, прищурившись, внимательно посмотрел на меня.

Я не стал отвечать, просто пожал плечами. Накинул ремень, растянул меха, пальцы привычно пробежали по клавишам и кнопкам. Звук идеальный!

— Коля, а вы можете ту песню спеть? Про огонек? — смущаясь, Зоя теребила кончик косы.

Я спел. Я прекрасно помнил, что песня станет популярной только к сорок третьему году, хотя написана раньше, польским композитором на стихи Михаила Исаковского. И не думаю, что я чем-то могу им навредить.

Припев подхватили все. И, надо сказать, получилось очень неплохо.

— Так, товарищи, — командовать я начал как-то неосознанно, само собой получилось, — средняя длительность выступления полтора часа. Теперь давайте, песня — три минуты. Вова, твоя чечетка — тут тебе придется научить Зою, минут десять…

— А я могу и полтора часа стучать пятками! — обрадовался Вова.

— Не будем забывать про разговорный жанр, — подал голос Иосиф Самуилович. — Люди хотят услышать веселые истории, шутки, стихотворения. Даже анекдоты. Просто для того, чтобы забыть не надолго о войне.

— А нам товарищ политрук сказал, что надо вызывать патриотические чувства, — пролепетала Зоя.

— Патриотические чувства у наших бойцов вызывают их поруганные дома, убитые друзья, родные, а мы должны немного облегчить груз… Война итак очень тяжелое дело, так что, молодые люди, не будем усугублять.

— Вы правы, товарищ Кушнер, — Зинаида Ованесовна улыбнулась и, раскинув руки, запела:

— Сердце краса-авицы склонно к изме-ене и к перемене, как ветер в мае…

— Браво, подойдет, — одобрил я. — Теперь ты, Зоя. Что ты можешь показать бойцам?

Девушка улыбнулась, скинула сапоги, поправила на груди тоненький свитерок и спросила:

— Вова, что ты там про полеты говорил? А ну-ка, покажи. Как высоко сможешь запустить меня в воздух?

Вову два раза просить не надо было, он протянул руку, Зоя вложила в его «экскаваторный ковш» свою махонькую лапку, рывок и… Я даже не понял, как она взлетела в воздух — птичкой. Перевернулась, сделав грациозное сальто.

Вова с восхищением проследил за ее полетом, и вдруг отошел в сторону, зааплодировав.

Я кинулся к девушке, пытаясь поймать её. С другой стороны рванулась Зинаида Ованесовна. Споткнулась. Рухнула на меня. Я на спину. Килограммов в даме порядочно, не меньше восьмидесяти. Да, Коля Шестаков, подкачал ты с ростом…

Зоя приземлилась рядом с нами — на ноги, гимнастическая стойка, равновесие, и тут же легкий поклон.

— Разрешите вам помочь? — Иосиф Самуилович подал руку певице, помог ей подняться с меня.

— Вова!!! — заорал я, не в силах смотреть на этого идиота. — Надо было ее ловить! Так, Зоя, объясняешь ему каждое действие. Поэтапно. Где встать, как поднять руки. Покажи ему, как делать поддержку. В общем, он твой.

— А барабаны? — напомнил богатырь, нимало не смущенный происшествием.

— Давай, — я обреченно махнул рукой и сел на ближайшую скамью.

Но барабанил Вова виртуозно, он так увлекся, что я едва его смог остановить.

— Какой талантливый юноша, — прокомментировал Иосиф Самуилович. Он опустил манжет, прикрыв часы, на которые, оказывается, всё это время смотрел. — Итого у вас получится примерно час и двадцать минут. Танцы, гимнастические номера, пение, аккордеон, барабаны, чечетка. Десять минут остается на разговорный жанр. Есть варианты?

Я только развел руками.

— Ну что ж, я заполню пока экспромтом. Одесский юмор, думаю, всегда будет востребован, — и Иосиф Самуилович, поклонившись, простился с нами.

На Вову долго злиться не получалось. Он ходячий позитив.

Вечером, уже в общежитии, я завалился на кровать и попытался заснуть. Комната большая. На восемь мест, но заняты были только две кровати — в дальнем углу. Соседей по комнате не было, в эту ночь они не пришли. Вова выбрал место у окна. Я благоразумно занял кровать подальше от него. Если он храпит так же громко, как разговаривает, то ночка мне предстоит веселая.

Но Вова не храпел. У него урчало в животе, причем так громко, что мне с моего места было прекрасно слышно.

Я достал из кармана кусок хлеба и отдал ему:

— На вот, поешь. И спать. Завтра тяжелый день предстоит.

Говоря это, я даже не подозревал, насколько тяжелый. Одно дело читать о панике в Москве, и совсем другое дело — стать участником этих событий.

И все бы было в порядке, если бы не Вова.

Шестнадцатого октября закрыли метрополитен. Это событие стало своего рода спусковым крючком. Я знал, что метро подготовили к взрыву, на случай, если немцы все-таки войдут в город.

Мы утром встретились с Корзуновым, он проводил нас до автобуса, в который грузился духовой оркестр. Оркестранты сидели молча, не было разговоров, которые обычно бывают между работающими вместе людьми, не было шуток, настроение у людей такое, что им самим помощь нужна.

На Белорусский вокзал приехали во-время. Но там уже было не протолкнуться. Люди пытались уехать в ближнее Подмосковье, выбраться на любую, не занятую врагом, территорию. И, глянув на толпы народа, дирижер оркестра пробормотал:

— Впору похоронный марш играть…

— Быстро разобрали инструменты и присоединяйтесь, — я достал аккордеон из кофра, растянул меха и запел:

— Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…

— С фашистской силой темною, — присоединилась ко мне Зинаида.

— Пусть ярость благородная вскипает как волна, — рядом с нами встала Зоя.

И тут грянул оркестр.

Все-таки Корзунов прав! Музыка — великая сила. Я пел и смотрел, как успокаиваются люди, как кто-то, махнув рукой, отходит от вагонов, как прекращаются потасовки и толчея.

Скоро вокруг нас уже был целый хор:

— Идет война народная…

— Священная война…