Глава 3

Сегодня у нас пятнадцатое октября. Температура — градусов семь-восемь ниже ноля. Самая неприятная погода. Октябрь не люблю — сыро, промозгло. В той моей жизни, которую я уже прожил, я в октябре — на непогоду — порой с трудом вставал с кровати. Простреливало спину, ломило ноги, руки. Дождь чувствовал лучше любого барометра, прогнозом погоды можно было не интересоваться.

Сейчас я ощущал себя странно. Не физически, нет — с этим все в порядке. На душе было погано, будто я специально забрал чужую жизнь. Понимаю, что настоящий Коля Шестаков погиб там, при взрыве. Я не знаю, что такое душа на самом деле, как ее вырвало из моего тела в две тысячи двадцать шестом году, как закинуло сюда — в тысяча девятьсот сорок первый год? Но рефлексировать по этому поводу не буду — не то время. Да и место не располагает.

Спустился по ступеням, зачем-то пересчитав их. Семь штук. И пандус для колясок и каталок не предусмотрен.

Я осмотрелся. Шаболовка, места знакомые. Эвакогоспиталь в семнадцатой бывшей школе. Наискосок за домами виднеется знаменитая Шуховская телебашня. В моем двадцать шестом году это уже памятник. Останкинскую построят в шестьдесят седьмом году, пока ее нет даже в проекте.

В Главное политуправление надо идти на улицу Фрунзе, в моем времени это Знаменка. Сказать, что не мандражировал, не могу. Подтряхивало, пока шел. Куда товарищ политрук решил меня определить?

Можно, конечно, на метро было проехать — на Арбат, но решил прогуляться ножками — оттягивал, что ли неизбежное?..

Когда подошел к старому зданию Генштаба, уже напридумывал себе кучу вариантов: причем, начиная от посадки в тюрьму, и заканчивая высшей мерой наказания — как засланному казачку.

Меня толкнули раз, другой. Почему столько народа на улицах? Люди идут семьями, несут какие-то узлы, чемоданы. У многих на руках дети.

Уже почти дошел, когда меня остановил патруль.

— Ваши документы? — спросил молодой парень в темно-синей милицейской форме.

За его спиной стояли еще два милиционера в касках, вооружены с самозарядными винтовками Токарева.

Все-таки внешность мне досталась зачетная — милиционеры, посмотрев мне в лицо, опустили стволы, а командир патруля заулыбался и спросил:

— Тебе сколько лет, мальчик?

Потом добавил:

— Вот если бы не военная форма, паренек, мы мимо бы прошли, — он потрепал меня за волосы. — Ты кто такой будешь и куда идешь?

— Да вот, — я полез в карман, достал справку. — Только с госпиталя. Приказали к Корзунову явиться в Главное политуправление.

— Надо же… Какая ты у нас важная птица, — усмехнулся милиционер. — Вроде пацан — пацаном, а гляди-ка, куда позвали. Аж в Главное политуправление! Ну, иди уже, не будем задерживать.

Он отдал мне справку, козырнул и патруль пошел дальше — по улице. А я вошел в здание Генерального штаба. Здание старое, с колоннами. В двадцать шестом году это уже памятник архитектуры.

И бюст Фрунзе перед ним — кстати, он так и стоит в моем прошлом времени. В той — другой жизни. Что-то скрутило душу — так домой захотелось. К жене. Валя у меня женщина хорошая. Добрая. А какие она вареники делает пальчики оближешь!

Но взял себя в руки — куда сбежишь с подводной лодки? — и вошел в здание.

На проходной меня остановил суровый человек в форме без знаков различия:

— Вы к кому? Вы зачем? — строго спросил он.

— К Корзунову. Виктор Иванович просил сразу после госпиталя явиться, — и я протянул ему справку.

— А, еще один артист, — усмехнулся человек в форме. — Давай на второй этаж, седьмой кабинет. Там уже один ожидает — глухой, как пень. Вообще не слышит. Я его за руку отвел к кабинету. Тебя вести не надо?

— Да не, сам дойду, — рассмеялся я.

Пока шел, пытался представить того — глухого артиста. Но фантазия отказала — впервые в жизни. Да и народ бегал по коридорам — рабочая суета, шум, гам.

Зашел в седьмой кабинет и озяб: такой будки я никогда не видел! Человек, сидевший в кабинете, имел такую морду лица, что захотелось сматериться. Шириной с мои узкие в этом теле плечи — не меньше. И румянец во всю щеку.

— Ты кто? — ляпнул я, даже не успев подумать.

— Я Вова! — разулыбался он. — А ты что сказал? Я так-то глухой, а представляюсь так — на всякий случай. Всегда, когда меня видят, имя спрашивают. Я уже привык.

Он встал и я окончательно погас — в парне было больше двух метров росту, косая сажень — это не про него, у него в плечах минимум полтора метра — по крайней мере, мне так показалось. Былинный русский богатырь.: Илья Муромец помноженный на Добрыню Никитича.

Распахнулась дверь и в кабинет буквально влетел Корзунов.

— А вот… уже… познакомились… — почти выкрикнул он. Прошел за стол и рухнул на стул. — Ребята, спать хочу — просто отключаюсь. Третьи сутки без сна. Но — давайте с вами разберемся. Задача у вас простая — агитбригада. Немец прет на Москву, у людей дух падает. Все тут говорят, что не до того, что пулеметы нужны, снаряды, патроны, а я так понимаю, что дух надо поднимать… Пулеметы сами не стреляют, самолеты сами не летают, люди — наше главное оружие. Мобилизовали всех артистов — и Шульженко, и Утесова, и Русланову. Но не хватает. Вы направляетесь в агитбригаду. Название только пока не придумали. Надо что-то зажигательное… Что-то горячее…

— Огонек? — предложил я.

— О! Отлично! — обрадовался Корзунов. — Вова у нас барабанщик. Только глухой. После контузии. Сейчас давайте. Все делайте быстро-быстро-быстро. Подберите людей, надо еще минимум три человека. Чтобы петь, плясать там. Сами разберетесь. Ты, Коля, в консерватории скрипку мучил? Сложно…

— Да я так-то на аккордеоне могу, — заметил я. — И на баяне.

— О! Отлично! — Корзунов залез куда-то под стол и достал кофр. Внутри загремело так, что я невольно поморщился. — Тут немецкий аккордеон, — сообщил он с таким видом, будто готовил меня к награждению звездой героя, — правда в виде запчастей, — продвинул кофр ко мне. — Соберешь? Трофейный. Мне сказали, что очень хороший, но я пока даже не знаю, как этот металлолом играть будет. Ты, парень, первым делом к Кушнеру загляни. Иосиф Самуилович у нас лучший настройщик в Москве. Да что я тебе объясняю? Ты же в консерватории учился, не я.

Я охренел. Не — так-то руки у меня из нужного места растут, но когда я открыл кофр, реально — выпал в осадок. Взял одну из клавиш — белую — погладил ее пальцами и толкнул Вову в его богатырское плечо:

— Как думаешь, справимся?

Вова опять улыбнулся. Вообще парень, как я понял, не совсем от мира сего — добрый, безобидный. Хотя внешне весьма угрожающий — одни кулаки чего стоят, как кувалды. Мимо такого гиганта проходить надо бочком и с опаской.

— А я по губам читать умею, — радостно сообщил он. — У меня контузия давно была. В детстве. Нашли старый снаряд, еще с империалистической остался. Ну тол решили достать, а он рванул. Так ба-бах — и все полегли. Я вот живой остался, а друг мой, Петька, осколок в висок получил. Я так плакал, когда его хоронили. Жалко друга. Он хороший был, обзываться на меня никому не давал.

— А барабанщиком ты как стал? Без слуха-то? — спросил я.

— Да никак. Он вон, — Вова кивнул в сторону клюющего носом Корзунова, — когда я чечетку бил, увидел меня. Потом пришел, сказал, что надо по барабанам стучать. А я чё? Я ничё. Я сказал: надо стучать — буду стучать. У меня в душе всегда музыка играет. Что я, ритм не подберу? Да и тяжести таскать привычен. Всяко полезен буду. И машину вожу. Тайком от бати научился. Батя-то меня за руль не пускал, говорил, что я дурачок и машину угроблю. А я все равно научился! Ну и сплясать могу. Знаешь, как я чечетку стучу? Хочешь покажу?

Он вскочил, топнул одной ногой, потом другой, и — дальше выдал такой бешеный ритм, что стол Корзунова съехал в сторону.

— Вова, *лять!!! — заорал политрук. — Пол провалишь! — Вова растерялся, замер и обиженно посмотрел на политрука. Тот сразу сбавил тон и заговорил с ним, как с ребенком:

— Вова, я вижу, вижу, ты все можешь! Вова, я тебе говорил, что в помещении танцевать нельзя — с твоими-то габаритами⁈ Так, все, ребята, давайте шуруйте в канцелярию, — Корзунов устало махнул рукой в сторону двери. — Там приказ. Внесете данные. И довольствие получите. Да, жить-то вам есть где? — вдруг спохватился он. — Тут на улице Фрунзе есть общежитие, скажете Машеньке — она выпишет ордер. И еще двоих подберите. Минимум четыре человека должно быть в агитбригаде, а лучше пять… Впрочем, повторяюсь. Совсем уже зарапортовался… Завтра с духовым оркестром наркомата поедете на Белорусский вокзал, к семи часам подойдете в управление — не опоздайте. Люди с Белорусского вокзала на смерть идут. Надо, чтобы на жизнь шли. Песню подготовьте. Такую, чтобы народ аплодировал. А теперь все, ушли. Я спать.

И он тут же отключился. Просто рухнул головой на стол и уснул. И захрапел. Громко. Раскатисто.

В канцелярии мы пробыли недолго. Девочка, тоже с красными от недосыпа глазами, потребовала:

— Фамилия-имя-отчество? Питаться будете в нашей столовой, приписываю вас к ней. Продаттестат если потеряете, будете святым духом питаться.

Потом быстро заполнила бумажки, выписала ордер на заселение в общежитие и попросила:

— Дверью только не стучите, когда выходить будете.

— Голова болит? — участливо поинтересовался Вова.

Она всхлипнула:

— Спать хочу. Заменить меня некому, всех на фронт забрали. Кто-то в эвакуацию поехал. А я тут одна осталась. Раньше в отделе кадров пять человек работали.

— Машенька, а хочешь я за тебя посижу здесь? — предложил добрый Вова.

— Ага. Напишешь чего попало, а меня потом под трибунал отдадут, — девушка сердито нахмурилась, откинула со лба черную челку и, подняв голову, посмотрела на Вову миндалевидными глазами.

— Я не Машенька, я Марьям, я узбечка. Машенькой меня только Корзунов зовет. А ты чего такой большой, толстый и не в армии?

Да, девочка деликатностью явно не страдает. Прямолинейная особа. Хотя — война, какая уж тут деликатность?

— А я глухой, — гаркнул Вова. — Меня не взяли. Теперь вон, — он кивнул в мою сторону, — детей защищать буду.

— Вова, тебе сколько лет? — спросил собрата по агитбригаде, когда вышли в коридор.

— Восемнадцать, — ответил он радостно. — Я совершеннолетний уже.

— Читай по губам, совершеннолетний, — я притормозил его, схватив за рукав. — Если ты еще раз назовешь меня ребенком, рыло начищу, не посмотрю, что ты такой большой, — сказал напарнику. — Мы с тобой почти одного возраста, и я — заруби себе на носу — твой командир. Усёк⁈

Вова прочитал по губам. Поднес руку к пустой голове и гаркнул:

— Есть зарубить себе на носу, товарищ командир! Усёк!!!

— К пустой голове руку не прикладывают, — сказал ему, поймав себя на том, что по-стариковский ворчлив.

Вова умственно отсталый? Или, как пишут в моем времени в демотиваторах: «Психически здоров, просто дурак»? Пожалуй, второе будет вернее.

— А где гармошку будем ремонтировать? — Вова потряс кофром.

— Ты осторожнее, доломаешь окончательно, — одернул его. — Давай мне кофр, ну тебя. Пошли в консерваторию.

Память тела Коли Шестакова все-таки много значит. До Большой Никитской шел буквально на автопилоте. Ноги будто сами находили дорогу. В здание вошел уверенно, точно зная, куда идти.

Остановился перед неприметной дверцей, за такой, скорее, можно было ожидать увидеть кладовку, толкнул ее — и попал в огромную мастерскую, заставленную, заваленную, засыпанную инструментами всех видов. Не говорю ничего про флейты, арфы, рояль, но вот увидеть здесь клавесин я точно не ожидал!

Тут же вспомнил, что именно за этим клавесином чаще всего проводил время настоящий Коля Шестаков, а старый одинокий еврей привечал его, видимо, компенсируя недостаток общения.

— Мой дорогой Коля! — воскликнул человек с внешностью почти анекдотической: копна седых волос, орлиный нос, роста небольшого, сутулый, в саржевом фартуке и нарукавниках. — Таки я рад тебя видеть живым! Как-то ты изменился, но не пойму в чем? Вроде и тот же Коля, и не тот, — он нахмурился, покрутил локон, заправил его за ухо. — Стоишь по другому, смотришь по-другому…

— После контузии я вообще рад, что стою и смотрю, — ответил ему неопределенно.

— О, барабаны! — Вова вовремя переключил внимание настройщика на себя.

— Это африканские барабаны, молодой человек, вам они точно не нужны, — Иосиф Самуилович строго посмотрел на моего напарника — тот уже стоял в обнимку с двумя тамтамами.

Я закатил глаза, только сейчас начиная осознавать, как мне будет весело с такой командой!

— Рад вас видеть, Иосиф Самуилович! — поприветствовал я, наконец, настройщика и скомандовал:

— Вова, покажи мастеру инструмент! Где кофр с аккордеоном?

— Где-то здесь, — пробормотал Вова и, поставив барабаны на стол, лихо отстучал на них «Москву майскую»: «…утро красит нежным цветом стены древнего Кремля»…

— … просыпается с рассветом вся Советская страна… — напел Кушнер. — У вас хороший слух. юноша!

— А я глухой так-то, — сообщил ему Вова.

— Бетховен тоже глухим был, — серьезно произнес еврей. — Если вы не можете слышать чужую музыку, пишите свою.

Зря он это сказал: аккордеон мы искали под стук африканских барабанов.

— Думаешь, получится их отобрать у этого мальчика? — пробормотал Иосиф Самуилович, поглядывая на Вову с опаской.

— Вряд ли, я бы не стал рисковать. Реву будет, все равно, что у ребенка конфету забрать, — я пожал плечами, понимая, что дал сейчас самую точную оценку ситуации.

Но тут нашелся кофр и настройщик, открыв его, забыл и про Вову, и про барабаны.

— Ай-вэй! Инструментом это станет, когда Иосиф Самуилович над ним поколдует. Какой же варвар так над музыкой изгалялся⁈ — воскликнул старый настройщик, почему-то взглянув на Вову — скорбно, обвиняюще.

— Это не я! Честно! — богатырь даже отступил к двери, но с барабанами не расстался.

— Да понимаю, что не вы, юноша, — Кушнер мотнул гривой в сторону стульев. — Ты, Коля, присаживайся, а вы, юноша, постойте — вас стулья не выдержат, — и он снова посмотрел на Вову строго, даже, сердито.

«Ревизию» запчастей мастер закончил минут через пятнадцать.

— Варвары, такой замечательный инструмент… — ворчал он. — Это же настоящий Вельтмастер! Вам когда на нем играть захочется?

— Захочется завтра с утра, — сообщил я настройщику, усмехаясь. — Это согласно приказу. Но будем играть, когда у вас этот конструктор собрать получится.

— Завтра утром приходите, будет как новый, — сказал старый еврей, не глядя на нас. — И барабаны поставьте пожалуйста. Придете за аккордеоном, заберете.

Вова недоверчиво посмотрел на настройщика, но просьбу выполнил.

Музыкальные, нервные руки мастера будто жили какой-то своей жизнью, быстро перебирая детальки, кнопочки, клавиши. Я засмотрелся, но, встряхнувшись, вышел. Вова следом за мной, хотя было видно, что покидать мастерскую ему очень не хочется.

Мы уже шли по коридору, но вслед все еще доносилось:

— … какие варвары, ой-вэй, какие варвары…

— Вова, а у тебя семья есть? — спросил спутника, когда шли назад, на улицу Фрунзе.

Вова в этот момент смотрел на зависший в небе аэростат и ничего не ответил, Я дернул его за рукав — его локоть был где-то на уровне моего уха — и повторил вопрос. На этот раз он смотрел на мои губы и ответил сразу — снова очень громко, и очень радостно:

— Не-а. Меня отец из дома выгнал, сказал — взрослый, сам живи. Я только на выходные к нему приезжал. А так-то работал в городе.

— Дворником? — я ткнул пальцем в небо, но попал.

— Ага! — ответил Вова.

Вот уж во истину — всегда счастливыми бывают только идиоты! А мне достался идиот классический, еще и глухой. Сирену ПВО он не услышал. Встал посреди улицы — эдаким слоном в посудной лавке и, глупо улыбаясь, спросил:

— А куда все бегут?

Я схватил его за рукав и почти потащил за собой — к метро. Вой сирены был пронзительным. Из репродукторов металлический голос:

— Граждане, воздушная тревога!

Люди в панике. Бегут к метро. Бегут в бомбоубежище. Какая-то женщина споткнулась, упала. Вова подхватил ее.

— Вам плохо? — спросил он

— Кому сейчас хорошо, — горестно произнесла она.

До метро добежали быстро. Народу было на станции — не протолкнуться. Обстановка накаленная.

— А говорили, до Москвы не долетят. А бомбят…

— Да как? Вы не слышали? Скоро Москву сдадут, — вещал какой-то низкорослый человечек, вскочив на скамью. — Начальнички вон, все уже драпают.

Я подошел к мужичонке, Вова следом за мной. Собственно, даже не пришлось просить его заткнуться. Увидев моего товарища, он тут же спрыгнул на перрон куда-то пропал, затерялся в толпе.

Я вскочил на скамью.

— Товарищи! Никто не сдаст Москву! — закричал я.

— Ты, пацаненок, откуда знаешь? — крикнули из толпы. — Откуда такая информация⁈ Все уже убежали! И Сталин, и Молотов! Бросили нас!

Какая-то женщина в толпе заголосила, к ней присоединился еще один женский голос.

— Вранье! — закричал я. — Никто нас не бросал! Мы победим фашистов!

— Ишь ты, какой идейный победитель выискался! — в толпе явно находился провокатор и, что самое удивительное — не было патрулей.

— А ты выйди сюда, посмотри людям в лицо, и скажи, что думаешь! — крикнул я в толпу. — Кишка тонка?

— Да что тонка — не тонка, — к скамейке пробился высокий парень в кепке-восьмиклинке, в бушлате. Он улыбнулся, сверкнув золотым зубом.

— Ну чё, вот он я? И чё скажешь? — он явно нарывался на драку.

— Тебе сейчас плохо, — его приобнял за плечо Вова. — Им вон всем плохо, — другой рукой он обвел толпу. — Война идет. Всем плохо.

Блеснуло лезвие.

— А вот этого не надо делать… — я спрыгнул к ним и почти не лету перехватил руку с финкой. — Ты не шали, парень. У страны беда, а вы тут шакалите. Кошельки подрезаешь? Продуктовые карточки у баб воруешь, скотина⁈

— Бейте его! — завизжала в толпе какая-то женщина.

Парень рванулся прочь, к эскалатору. Вова нагнулся. Поднял нож.

— Давай-ка его сюда, от греха подальше. Еще порежешься, — забрал у него финку, подкинул в руке — хороший нож, сбалансированный. Патруль появился спустя пару минут после инцидента.

— Пошли отсюда, еще не хватало объясняться…

Я по привычке разговаривал с Вовой, но в острых ситуациях время тратить на слова глупо: дернул его за руку и поманил за собой. Вова, как ледокол, раздвигал толпу плечами. Без него меня бы — мелкого — затоптали на раз-два.

Я слишком поздно вспомнил о панике, которая началась в Москве пятнадцатого октября тысяча девятьсот сорок первого года… И о любителях ловить рыбку в мутной воде. Вот уж правильно старые люди говорили: кому война, а кому мать родна.