=83

Примерно то же самое я испытывала, когда Паоло ушел, бросив свое бессмертное про жирную корову. Нет, слова были, конечно, другими, и смысл в корне другой, но я вот так же превратилась в каменную статую. Стояла и смотрела в одну точку, а в голове крутилось заезженной пластинкой:

«Такого отвращения я давно не испытывал…»

Стоп, стоп! Не так!

Я усилием воли выдрала себя из этой трясины, куда уже засасывало с головой.

Он сказал не так.

«Такого отвращения к себе я давно не испытывал».

Когда ушел Паоло, я бросилась жрать. А сейчас медленно, методично собрала все осколки, протерла тряпкой стену, потом пол. Ушла в спальню, разделась, легла.

Чудовище молчало. Возможно, вчерашний передоз с сегодняшней таблеткой сослужили все-таки свою службу. А может, оно просто выжидало, чтобы выскочить, когда я буду более уязвима, и застать врасплох.

Меня разрывало на две равные половинки — как лист бумаги по сгибу.

С одной стороны, обида.

Какого черта, Слава? Я попросила помочь, ты согласился. Не можешь — хорошо, это я поняла бы. Но, мать твою, мужчина не может трахнуть женщину, да еще доведя процесс до победного — хотя бы для себя! — конца, если не хочет. Если ему прямо ну вот так противно-противно.

С другой… Я могла поставить себя на его место.

Кому как не мне было знать, что это такое — когда тело хочет того, что мозгом и чувствами отпихиваешь от себя всеми четырьмя лапами. Каково это — испытывать к себе отвращение за то, что не можешь справиться с соблазном. И я понимала: сейчас он злится больше на себя, чем на меня.

Встала, вышла в коридор, посмотрела на закрытую дверь гостиной.

Наверно, лучше поговорить об этом на спокойную голову. И на трезвую.

Затянуло-засосало под ложечкой, ноги сами повели на кухню, к холодильнику.

Вот так, да?

Нет. Я справлюсь. По крайней мере, сейчас — справлюсь. Без НЗ, без счета, без противной еды.

Подойдя к окну, прижалась лбом к холодному стеклу, глядя на темный двор. Щелкнул выключатель, вспыхнул, заставив зажмуриться, свет.

— Решил проверить, не торчат ли мои ноги из холодильника? — не оборачиваясь, спросила я.

Слава подошел, положил руки мне на плечи, и я развернулась к нему.

— Прости, Марин, — он осторожно коснулся губами моего лба. — Но я так не могу.

Как будто замерзла мгновенно и рассыпалась с хрустальным звоном.

У нас не получилось — ты это имел в виду? Что я — вот такая — для тебя слишком?

— Я не могу намеренно причинять тебе боль. Даже если ты этого хочешь. То есть… оказалось, что могу. Что в этом какая-то особая фича: не сдерживать себя, не контролировать, ни о чем не думать. Я даже представить не мог, что где-то глубоко внутри сидит мерзкая скотина, которой наплевать на все, кроме своего удовольствия. И вот я весь день злился на себя за это. За то, что смог не только начать, но и не без удовольствия кончить. А в результате перевел стрелки на тебя. Прости меня.

— Слав, но я ведь сама попросила, — я уткнулась носом ему в грудь. — Значит, мне это было нужно. И помогло. Хотя, если честно, не знаю, почему.

— Я понимаю, Марин, — он тяжело вздохнул. — Но ничего не могу с этим поделать. Противно от того, что вчера как раз не было противно.

— Кажется, тебе тоже нужен свой Автандил.

— Наверно, всем нужен свой Автандил. Только не все это сознают.

Он целовал меня так мягко и нежно, как в самый первый раз, в клубе, едва дотрагиваясь до моих губ. Потом уже жарче и весомее, раздвигая их языком, лаская изнутри, щекотно касаясь нёба. А потом подхватил на руки и понес в спальню, продолжая целовать то в шею, то в вырез рубашки.

Рубашка тут же куда-то улетела, и Слава наклонился надо мной, чертя кончиком языка круги вокруг сосков.

— Слав… — я запустила пальцы ему в волосы.

— Тише. Не бойся…

Его губы медленно опускались от груди по животу, все ниже, морзянкой коротких, как точки, поцелуев, а язык подчеркивал их, рисуя тире, одно за другим…

Мы перешагнули через этот момент и пошли дальше. И все же полной идиллии не получилось. Нет, все было хорошо. Но иногда я ловила на себе Славин взгляд, явно не рассчитанный на то, чтобы я его заметила. Уж слишком быстро он отводил глаза. Взгляд задумчивый, напряженный. Как будто смотрел и пытался что-то для себя решить. И каждый раз меня это пугало.

«Я так не могу», — вот что я вспоминала в эти моменты. То, как рассыпалась ледяным крошевом, едва подумав, что это означает: «я так больше не могу». И тогда из подвального люка высовывала рогатую голову vacca grassa.

Он все равно уйдет, говорила она ехидно. Не лучше ли сделать это первой, как раньше? Ты чокнутая, и ни один нормальный мужик с тобой не уживется. Он честно пытался, как и Паоло, но… А ведь он еще не не знает, что такое настоящий вираж. Когда ты с безумным видом пихаешь в рот еду двумя руками. Давишься, чавкаешь, как свинья, сопишь, пускаешь слюни, рыгаешь и икаешь. А потом вдруг понимаешь, что сожранное осядет на боках и животе, и бежишь к унитазу. Блевать, засунув две ноги в рот. Ой, извини, два пальца. Или зубную щетку.

Я отмахивалась и заставляла ее убраться. Она пряталась обратно в подвал. Но я знала, что еще вернется.

Две полтаблетки в день держали меня в каком-то полуоцепенении, сглаживая острые углы эмоций. Но с тревогой справиться не могли. Она просто стала вялой, липкой, тягучей. И я понимала, что это лишь отсрочка. Что рано или поздно меня все-таки сорвет. Тем более вокруг нас все осталось прежним. Нет, какое там прежним — все усугублялось с каждым днем.

Слава ездил в ресторан примерно через день, дома по-прежнему много готовил, фотографировал, снимал видео, писал тексты. У меня работы почти не было. Обычно в мае я уже начинала заниматься зимой, но сейчас все ограничилось внесезонкой для Олега. Безделье, страх завтрашнего дня и замкнутое пространство действовали на нервы. Весна, солнце — все это воспринималось как злая насмешка. До чего же хотелось надеть красивые туфли, пройтись по Невскому, посидеть в уличном кафе, впитывая энергию города.

На мой день рождения мы все-таки выбрались на природу. Поехали на залив, нашли безлюдное место. Сидели на расстеленном пледе, грелись на солнце, разговаривали. Я ела клубнику и пила белое вино из пластикового стаканчика, Слава — безалкогольное пиво. И я, разумеется, подкалывала его, уверяя, что это первый шаг на пути к резиновой бабе, а он щипал меня за попу, уверяя, что нерезиновая лучше. Но поверила я лишь тогда, когда он доказал это на практике, прямо там же, в машине.

А на обратном пути полезла в телефон и обнаружила в новостях, что в Питере количество заболевших перевалило за десять тысяч. И солнце будто зашло за тучу.

От слова «ЛенЭкспо» веяло чумным ужасом. Я доказывала себе, что в Питере больше пяти миллионов жителей, и вовсе не обязательно зацепит именно нас, но это не помогало. Мне казалось, ковид играет с нами в морской бой, сужая круг обстрела: перелет, недолет, ранил… убил?

Сигне, Автандил, Яна… Яна, впрочем, вернулась из больницы домой и уже сделала заказ. Автандилу тоже стало лучше. Зато заболели Наташка с мужем. Он тяжело, она легче. Снежка с Димой сидели на карантине: ковид подцепила их домработница Ленпална. У Славы в ресторане заболел один из поваров, а в Москве — Денис, брат по отцу. Когда у него самого запершило в горле, я чуть с ума не сошла от беспокойства. Каждый час заставляла мерить температуру и без конца допытывалась, как себя чувствует.

«Отстань уже! — в конце концов рявкнул он. — Протянуло на заливе, только и всего».

Зато когда пришло сообщение от Валентины, что заболела мать, меня это оставило равнодушной. Если что-то и волновало, то лишь неправильность такой реакции: она может умереть, а мне безразлично. Это была такая же вялая, липкая тоска, вносившая свою лепту в общую копилку.

Через три дня после поездки на залив я проснулась в каком-то смурном настроении. Слава уехал в ресторан с утра, но обещал вернуться к обеду, тем более должны были привезти заказанные продукты. Обычно он брал это на себя, справедливо полагая, что мне лучше держаться от еды на расстоянии.

— Если вдруг не успею, расплатись и оставь все на кухне, — сказал, уходя. — Только заморозку убери. Приду — раскидаю.

Я маялась, словно от дурного предчувствия, и не могла найти себе занятия. Хотела даже вымыть окно на кухне, но тут позвонил Слава и сказал, что еще только выходит, а курьер вот-вот уже будет.

Сквозь разговор дважды коротко квакнуло: пришло сообщение. Закончив, я посмотрела на экран и увидела незнакомый номер, начинающийся с 339. Италия…

Вдохнула поглубже, открыла.

«Это Пьетро, друг Фабиано. Он в госпитале. Ковид. Буду держать в курсе».

Сколько я просидела с телефоном в руке, глядя сквозь строчки? Из ступора вырвал звонок домофона. Машинально, на автопилоте, открыла, расплатилась с курьером, втащила пакеты на кухню.

В голове крутилось раз за разом: нет, только не Фабиано, пожалуйста. Я этого не перенесу. Господи, пожалуйста, пусть он поправится.

Но чужой трезвый голос возражал: если он в больнице и не может набрать сам, все плохо. Очень плохо.

Когда в дверь позвонили, я подумала: курьер что-то забыл, и открыла, даже не посмотрев в глазок.