=84

— Ты Марина? — спросил довольно противного вида парень лет двадцати, из той гопоты, которую инстинктивно стараешься обойти по параболе. Выбритые виски́, косая челка до носа, уходящая вниз по бычьей шее татуировка.

Видимо, у меня в мозгу окончательно сгорели предохранители, если я не захлопнула дверь у него перед носом, а только кивнула растерянно. И даже мысли не промелькнуло, с чего вдруг какой-то незнакомый хрен с горы обращается ко мне на «ты».

В следующую секунду я оказалась на площадке, прижатая к стене. Орать смысла не было. В соседней квартире жили дряхлые бабка с дедом, которые не высунулись бы даже на крик о пожаре.

— Жаль портить такую симпатичную мордашку, — парень провел костяшкой указательного пальца по моей щеке. — Давай, киса, договоримся мирно. Мне заплатили, чтобы я с тобой побеседовал. Думаю, ты догадываешься, кто. Одна девушка, которая считает, что красть чужих мужиков нехорошо. Я докладываю, что дело сделано, а ты молчишь, как рыба. Сидишь пару-тройку дней дома и не высовываешься.

Он вытащил телефон и, продолжая одной рукой прижимать меня к стене, сделал пару снимков крупным планом.

— Это зачем? — тупо спросила я.

— Разукрашу в фотошопе под орех и отправлю той телке. Как доказательство. Ну все, красотуля, бывай, не болей. А главное — молчи. В твоих интересах.

Парень развернулся и пошел по лестнице вниз. Я ввалилась в квартиру, захлопнула дверь и сползла на пол, прислонившись к ней спиной. Перевела дух и истерично расхохоталась сквозь навернувшиеся слезы.

Японская мать! В школе девчонки дрались из-за парней, устраивали всякие заговоры и интриги. Но чтобы взрослая женщина, под тридцатник? Обломалась с блогом и решила теперь мне нагадить? И что — промолчать? Или все-таки рассказать Славе? Главное, чтобы не психанул и не вляпался как-нибудь.

Что-то надо было сделать. Ах, да, заморозки убрать в холодильник.

Я поднялась, зашла на кухню, и взгляд упал на оставленный на столе телефон.

Фабиано! О господи… За что мне все это? Что там Славка говорил про кармический бумеранг? Прилетело за забытые грехи юности? За всех тех, с кем трахалась, заведомо зная, что брошу их? Пришло время собирать камни?

Да-да, заплясала тарантеллу vacca grassa, именно так. Ты его любишь, а он тебя бросит, вот увидишь.

Я его люблю? Да ладно, чего там притворяться. Конечно, люблю. Только какое это теперь имеет значение?

Словно черной волной захлестнуло с головой. Слава уйдет, Фабиано умрет, Снежка… может быть, тоже заболеет и умрет. И я останусь одна. Совсем одна. На весь остаток своей никчемушной жизни. Если тоже не умру. Наверно, так будет даже лучше…

«Жрать! — донеслось из середины стремительно раскручивающейся сосущей воронки. — Жрать, жрать, жрать!!!»

Пакеты с продуктами, даже готовить не надо. Много-много еды.

Сердце отчаянно колотилось, кружилась голова, желудок сжимало спазмами. Дрожащими руками я вытряхнула из пузырька последнюю таблетку фронтина, включила воду, чтобы запить. Таблетка проскользнула между пальцами, упала в раковину и уплыла в слив.

Я снова расхохоталась.

Все. Приехали. Конечная станция Трындец.

Я еще пыталась сопротивляться последними остатками стремительно улетающей в воронку воли. И даже потянулась за другим лекарством. Уж лучше снова передоз, чем срыв. Но тут желудок стиснуло так, что рацио погасло.

Вытащив из пакета куриный рулет, я разорвала упаковку и впилась зубами в плотное пряное мясо. И все исчезло — словно действительность превратилась в сон, который забываешь сразу же после пробуждения, ловя тающие обрывки.

Желудок распирало, и меня уже начало мутить от обжорства, по спине текли струйки пота, перед глазами плавали темные круги. Но чудовище по-прежнему требовало еды, и я снова и снова забиралась в пакеты.

— Марина? — донеслось откуда-то с другого конца вселенной…

Он сидел на кухонном диванчике, усадив меня к себе на колени и прижав так крепко, что я не могла шевельнуться. Хотя и пыталась вырваться.

— Пусти меня! — рыдала я, извиваясь, как пойманный уж.

— Нет, — отвечал Слава твердо.

Тошнило все сильнее, резь в желудке не отставала. Чудовище наконец сообразило, что больше ему ничего сегодня не дадут, и спряталось в воронку, которая свернулась в точку. Зато из коридора пришла vacca grassa и остановилась в дверях.

Ты сожрала сейчас столько всего, Мариночка, пропела она сладким голоском, сколько не съедаешь за неделю. Тысяч семь калорий, а может, и больше. И вот все это осядет роскошными жирными складками, замечательным бугристым целлюлитом. А знаешь, что затечет сильнее всего? Щиколотки. А еще на бедрах появятся новые растяжки. Фиолетовые! Впрочем, этого можно избежать, правда? Ты же знаешь, как?

— Пусти меня, Слав, пожалуйста, — взмолилась я. — Не буду больше жрать. Все уже. Закончилось.

Он отпустил меня, но когда увидел, куда я иду, тут же понял, зачем. И рявкнул:

— А ну стоять!

Поймал на полпути, уволок в спальню, закрыл дверь, подтолкнул к кровати. Я легла, свернулась комочком, заскулила тихо. И увидела в руках у Славы свой телефон. Посматривая искоса на меня, он нашел нужный номер.

— Автандил? Добрый день. Это Ярослав… муж Марины Сибирцевой.

Что?! Муж?

Слава стоял у двери, я не слышала, что отвечал Автандил, и могла догадываться лишь по встречным репликам:

— Пока нет, но это неважно. У Марины срыв. Начало я не застал. Есть она уже перестала, но рвется к унитазу. Что мне с ней делать?.. Да, понял. Спасибо. Сейчас, — он подошел к кровати и протянул мне телефон.

— Не дашь ты умереть спокойно, Мари, — вздохнул Автандил в трубку. — Давай, по нашей формуле. Внятно, подробно, пальчики загибай, на стикеры мысленно записывай.

Я начала рассказывать, даже не думая о том, что Слава слушает. О своих сомнениях в его адрес, о вынужденном безделье и мрачных мыслях. О матери и о Фабиано. И о визите нанятого Леной гопника тоже рассказала, заметив краем глаза, как стиснул челюсти Слава.

— Все? А теперь каждый палец разгибаешь, стикер разрываешь и выбрасываешь. И осталось то, о чем забыла рассказать. Жирная корова, так? Когда ты закончила жрать, она напомнила, что от этого надо срочно избавиться?

— Д-да, — запнувшись, вынуждена была согласиться я.

— Расскажи об этом Ярославу. Прямо сейчас.

— Но…

— Мари, ты меня поняла? Все, пока я с тобой прощаюсь.

Телефон коротко пискнул.

— Послушай… — я уткнулась носом в подушку. — Я хотела… мне нужно было…

— Посмотри на меня, Марина, — Слава сел рядом и заставил повернуться к нему. — Все уже произошло. Я слышал, почему. Если ты сейчас пойдешь в туалет, значит, доведешь начатое до конца. И это будет повторяться снова и снова. Если сможешь остановиться, в следующий раз сопротивляться будет легче. Ты хочешь сделать это потому, что до сих пор уверена: тебя не могут любить толстой, а от того, что сейчас съела, моментально распухнешь на двадцать кило. Марина, если от твоей сегодняшней оргии что-то и осядет на попе, ты постепенно это сгонишь. Нормальной едой, спортом, сексом. Но если вдруг не сможешь, я все равно буду тебя любить. Даже толстую.

— Будешь меня любить? — переспросила я, все еще до конца не веря. — Мне казалось, ты смотришь на меня и думаешь, как сказать, что у нас ничего не вышло. Что тебе слишком сложно со мной.

— Я действительно думал, смогу ли быть с тобой, Марин. Очень серьезно думал. И понял, что смогу. А вот без тебя — нет. Потому что люблю тебя.

— И я тебя, Слав… Черт! — тошнота подкатила к горлу. — Кажется, меня сейчас вывернет наизнанку. Это не я — оно само. Честное слово, само.

— Иди, — он отодвинулся, чтобы я встала. И добавил вслед: — Приходилось девушкам в любви объясняться, но ни одну еще с этого блевать не тянуло.

Я обернулась возмущенно и увидела, что он улыбается. Хотя и не слишком весело. Скорее, устало.

Когда все закончилось, я прополоскала рот, умылась и вернулась в спальню. И мешком рухнула на кровать. Голова кружилась все сильнее, желудок ныл, в горле першило. Хотелось уснуть, а когда проснусь, чтобы оказалось, что ничего не было. Ни сообщения Пьетро, ни качка с татуировкой, ни виража. Ничего — кроме признания Славы.

— Ты все? — он провел рукой вдоль позвоночника. — Не побежишь снова, если еще кое-что скажу?

— Нет, — я поймала его руку и сжала пальцы. — Скажи.

— Я тут доктору твоему наврал немножко. Как смотришь на то, чтобы это стало правдой?

— Что именно? — я притворилась дурочкой. Потому что хотела услышать.

— Чтобы я был твоим мужем. Черт, глупо как-то звучит. В общем, ты выйдешь за меня замуж?

И вдруг неожиданно оказалось, что больше не нужно ни о чем размышлять. И никаких особых слов не нужно, чтобы ответить. Кроме одного, самого короткого:

— Да…