Глава 19

Макар Ярцев

Посетитель в забегаловке, в столь позднее время, всего один: блеклый парень, одетый в дешевую кожаную куртку, с претензией на моду. И он явно нервничает, поминутно оглядываясь по сторонам, словно ожидая неприятностей.

– Ты звонил, – подхожу к столику, на котором стоит лишь бутылочка с водой.

– Сначала деньги, – голос мужика подрагивает, и меня это от чего-то жутко раздражает.

– Ну конечно, – ухмыляюсь я. – А ты меня пустишь по ложному следу. Нет, дружок, так не канает. Ты поедешь со мной, и если сказал правду, и мои девочки действительно там, получишь свои деньги. И давай без глупостей. Налички у меня с собой нет. Но если ты не соврал, я сразу переведу тебе на счет обещанное. Андестенд? Но, не дай тебе бог меня обмануть. Клянусь, ты каждую оставшуюся минуту жизни будешь жалеть, что родился на свет. Так что подумай хорошенько, пока еще есть возможность соскочить.

– Я не вру. Такими вещами не шутят. И если бы не тяжелая финансовая ситуация, я бы просто так позвонил и сообщил, потому что знаю, что такое терять любимых. Поехали.

Путь времени не занимает много. Маленький городишко, в снежной мороси, через стекло кажется призрачным, нереальным. Сонное царство, пустые улицы.

– Там их оставил, – кивает мой попутчик за всю дорогу не проронивший ни слова, на приземистое обшарпанное здание. – Это ЦРБ местная. Девочке плохо было, я и решил, что ей врач нужен. Да и женщина не совсем в себе была. Как мне показалось.

– Я проверю. Извини, брат, но придется тебя в машине закрыть, – нервно хриплю я, вытаскивая ключ из замка зажигания. Господи, пусть они там будут, мои девочки. Сердце колотится так, что глушит все звуки в мире.

– Да не сбегу я. Смысл какой? – спокойно говорит мужик.

В приемном покое никого, ни души. Я остервенело колочу в запертую наглухо дверь. И кажется схожу с ума. Поэтому, когда слышу звук отодвигаемого с другой стороны двери засова, готов станцевать.

– И чего колотишься? По башке себе постучи. Сначала бухают до синих чертей, потом спать людям нормальным не дают, – тетка стоящая на пороге, похожа на растрепанного, дохлого кузнечика. Определить ее возраст у меня не получается, но судя по физиономии, похожей на печеное яблоко, работница этой богадельни встречалась с мамонтами неоднократно, при чем в естественном ареале их обитания.

– Здесь моя дочь и жена. Девочка такая рыженькая, она тут? – сбивчиво выдыхаю я обрывки фраз.

– Тю, надо же. Зинка, еще один приехамши, – кричит бабища в недра помещения. – Девка-то оказывается огонь у нас лежала. Толстая, а вишь какие бобры за ней ходют. Табунами прям. А ты все бобылкой ходишь. Хоть и похожа на палку от граблей. Ушла баба твоя, – наконец снисходит и до меня мастодонтиха, – и девочку забрала. Дурища. Малышке присмотр нужен врачебный, а она сбегла. Докторшу спроси нашу, она может чего знает. Софья, правда, выходная сегодня, хотя вот убей не понимаю, пошто ей отдых. Дома-то рехнешься поди от одиночества. Дык и ты не спешил. Дождешься до завтра-то, болезный.

– Адрес дай, – меня колотит от нервов. И сейчас есть желание просто вытрясти из бабки информацию.

– Ага, прям бегу и падаю, – ухмыляется эта паразитка. – Прям волосы назад. Зинка, ты телефон-то возьми. Этот тоже нервный. Полицию опять вызывать будем.

– Сколько за информацию хочешь? И кто еще искал женщину и девочку, – спрашиваю спокойно, усилием воли взяв себя в руки.

– Боров один приезжал. Фотографии показывал, наглый такой. Строил из себя убитого горем, но по роже видно было не с добром мужик приехал. Мы его к черту послали. От хороших-то не бегут мужиков в ночь голяком, да с малышкой. А он сказал, что муж. На фиг такой муж нужен? Зинка, говорю. Нет мужа, и такой на хрен не сдался, слышь?

– Адрес доктора, – часы с моего запястья перекочевывают в цепкую морщинистую лапку, похожую на куриную. Голову простреливает болью, от словесного бреда тетки. – Это брегет, стоит по моим прикидкам как пол вашей больницы. Это хорошая сделка. Просто дай мне адрес.

– А может ты убивец? – мнется бабка, – или насильник.

– Нет, я просто ищу моих любимых девочек. И пока ты тут несешь пургу, они могут быть в опасности, – рычу я. На морщинистой физиономии мелькает страх. – Время уходит. Так что, берешь часы?

– Дом, последний на выезде из города. Там на крыше петушок такой – флюгер. Не проглядишь.

– Борову тоже адрес продала?

– Окстись, мы ж тоже не пальцем тута деланые. Понимаем все. Нет, он злой уехал шо тот Тузик.

Я больше не могу терять драгоценное время. Кажется, что сейчас у меня из рук уплывает что-то бесконечно важное. До машины бегу не чуя под собой ног. Живы. Вера и Маришка живы. Я их найду, даже если для этого мне придется перевернуть весь мир.

– Выходи, – приказываю дремлющему на пассажирском сиденье парню, дальше я сам.

– А деньги?

– Давай номер своего счета, – меня трясет от азарта похожего на охотничий. И честно говоря, сейчас хочется просто нестись по указанному адресу, а не заниматься малозначимыми вещами. Но я привык держать слово, черт бы меня подрал. Драгоценные минуты уплывают, утекают, как песок сквозь пальцы.

– Желаю тебе поскорее найти девочек, – в спину мне говорит человек, который даже не понимает, что вернул мне душу всего за полмиллиона рублей. Смешно. – И это, я ведь просто, даже без денег бы помог. Просто обстоятельства…

Я больше не слушаю. Просто сажусь в машину и вдавливаю в пол педаль газа.

Маленький дом с петухом на крыше нахожу сразу, и так же сразу понимаю, что опоздал. Дом пуст, судя по темным окнам, и безжизнен, решетчатая калитка закрыта на навесной замок. Мое внимание привлекает маленькая оранжевая рукавичка, валяющаяся посреди двора. Детская варежка, что она может делать здесь. Старуха в больнице сказала, что врач одинока. Значит я опоздал совсем немного. Они были тут.

– Черт, черт, черт, – ору я, задрав лицо к потолку машины, и до боли стуча кулаками по рулю. Почему она бежит от меня? Почему не пришла к деду за помощью? Чего боится? Где теперь мое счастье? Хочется выть от бессилия. Цепляюсь за слово «Счастье», как утопающий за соломинку. Отчего-то оно кажется мне сейчас очень важным.

«Она была счастлива там» – вдруг всплывают в моем мозгу слова Боровцева. Выхватываю телефон из кармана.

– Я же говорил, не звони мне, – заспанным старческим голосом дребезжит мобильник. – Какого черта, Ярцев, в такую рань? ТЫ охренел?

– Где была счастлива Вера? То место с фото, где оно?

Вера

– Вот смотри, это ты, я, папа и Капитан Всесильный, – водит пальчиком по рисунку моя маленькая доченька. У нее нет черт Ярцева, но мимика, движения, жесты – как будто под копирку. На белом листе цветными карандашами нарисованы схематичные фигуры счастливых людей. – Эй, ты чего, Вера, ты чего плачешь? – голосок Маришки звучит озадаченно и испуганно. – Папа скоро приедет, и я его уговорю остаться тут жить. Мне тут нравится. И печка нравится, и то, что можно снеговиков лепить, и лыжи твои старые очень здоровские. Мам Вер, можно я погуляю во дворе? Я большая же и никуда не уйду. А ты поотдыхаешь пока и сваришь мне пирожков.

– Нет, одну не пущу, – с трудом поднимаюсь со стула, борясь с тошнотой, ставшей нестерпимой. Поясницу ломит от непривычной работы. Сегодня я впервые колола дрова, таскала воду ведрами из небольшого колодца-журавля в ста метрах от дома прабабушки. Никогда не думала, что это так сложно. – Сейчас оденусь и пойдем. А пирожки пекут, а не варят, глупенькая моя птичка.

Желудок скручивается узлом. Я зажимаю ладонью рот и несусь в крохотную кухню, чтобы Маришке не было противно видеть меня в таком неприглядном виде… Кажется, что меня выворачивает наизнанку. По крайней мере именно так я себя чувствую, когда с наслаждением умываюсь ледяной колодезной водой. Времени прошло много. И Маришка уже наверное изнемогает от нетерпения. Теперь гулять. Нельзя запереть ребенка в четырех стенах.

Малышки нет в комнате, где я ее оставила, и в груди у меня начинает разрастаться колючий шар ужаса. Бросаюсь к окну, в надежде увидеть непослушную самовольницу. Курточки нет на крючке возле двери, равно как и сапожек. Хватаю свою дубленку и накинув ее прямо на домашнее платье, как есть в тапках надетых на шерстяные носки выбегаю во двор, чтобы еще раз убедиться – моей девочки там нет. Зато на свежем пушистом снежке легко угадываются следы – детские и частые. Она бежала к кому-то, кого очень хорошо знала.

– Маришка, – кричу я, сдирая связки в кровь. Мозг пульсирует паникой. Дышать нечем. Бросаюсь по следу, совсем не чувствуя ни холода, ни страха за свою жизнь. Никому не отдам дочь. Не в этот раз. Только не снова этот ад без нее.

Огромную медвежью фигуру, держащую за руку маленькую девочку в розовой курточке, вижу издалека. Мужчин двое. В завихрениях снежных мух второго мужчину рассмотреть не могу. Точнее, мне кажется, что это Ярцев. Но не призрак же его пришел спасти нас? Так ведь не бывает. Или это я умираю, и мой персональный ад разверзается ледяной коркой под набрякшими от снега тапками.

– Макар, – облачком пара выталкиваю из груди крик. В руке «медведя» пистолет. И я бегу. Кажется, что между нами огромное расстояние, почти пропасть, хотя это не так. С десяток метров, но они непреодолимы.

– Нет, Вера, стой где стоишь, – любимый голос сводит с ума. Я замираю на месте. Но не знаю, сколько смогу сдерживать себя. – Борис, отпусти Маришку. Ты же понимаешь, что просрал свои шансы. Отпусти Веру и мою дочь и поговорим, как мужики. Прикрываться слабыми – удел тварей. Будь человеком, дружище.

– Думаешь? Только ведь девчонка тебе никто, не твоя кровь, так что не взывай к моей совести. Мог бы давно бабе сказать, что это ее личинка. Но ты молчал и смотрел, как эта дура страдает. Так что чем ты лучше, дружище? – ухмыляется брылястый амбал. Пистолет в его руке, направлен на мою дочь. Глаза застилает красной пеленой. Маришка тихо поскуливает, как щеночек. Ей страшно до ужаса. – Она мои гарантии. Мелкая мне нужна, чтобы воздействовать на Боровцева. Шакалы старика меня загнали в угол. И я утащу с собой всех, кто причастен.

– Я не знал ничего. Федор мне не успел сказать. Ты сам себя загнал, убил нашего друга, моего брата, Дашку, Сколько еще жертв ты за собой потащишь? Только это ведь не спасет тебя, – Макар ухмыляется, как и всегда. Его улыбка похожа на оскал. Он жив, жив и это понимание помогает мне наконец-то начать чувствовать. Холод обволакивает тело, смешиваясь с ужасом. Меня трясет, словно в лихорадке. Но зато я наконец ощущаю ясность в мозгу. И понимаю, что мы с Макаром приговорены априори.

– Дядя Боря, мне больно, – шепчет малышка, и я задыхаюсь от ярости. – Пусти меня.

Делаю шаг вперед, и это легкое движение отвлекает монстра. Всего на миг. Маришка юркой змейкой выворачивается из захвата и падает на мерзлую землю. У нее нет шансов, если я не отвлеку на себя внимание обезумевшего зверя. Пистолет больше не пляшет бессистемно в руках убийцы, он просто танцует смертельный танец, мечась между мной, Макаром и Маришкой. Девочка лежит на земле, раскинув в сторону руки, словно снежный ангел. Рыжие волосы рассыпались по белому, похожему на пух покрывалу. Я делаю свой выбор. Это же так просто. Начинаю разбег, стараясь не думать, что будет там – за чертой.

– Вера, нет, – крик Ярцева только подгоняет меня. Я рвусь вперед, чтобы укрыть мою доченьку. Никому не отдам. Больше никогда. Боли нет, просто что-то огненное откидывает меня назад, опрокидывает на спину. Я слышу звериный рев мужчины, который, знаю, хорошо воспитает мою малышку. А потом еще один выстрел, детский плач, заглушающий собой все остальные звуки. Но слышу я все это уже проваливаясь во тьму.

Макар Ярцев

Вера лежит на земле вся в алом. Белая дубленка, белые носки, белые голые ноги, и лицо снегурочки пропитаны кровью. Моя дочь ползет к ней, утопая голыми ладошками в сугробах. А я снова умираю. Но не могу уйти, пока не закончил то, ради чего все еще существую.

Борис твердым шагом идет в сторону моей дочери. Нашей с Верой дочери, за которую она готова умереть. Да и я не позволю дурному случиться с моей девочкой.

– Эй, ты ничего не забыл, – хриплю я, делая бросок вперед. Врезаюсь в каменное тело друга детства. Пистолет он выпускает от неожиданности, но мне плевать на оружие. Я хочу его терзать голыми руками за то, что он сотворил с нами. Наношу удары, один за другим.

– Я ведь тебя в пыль сотру, как всегда, как в детстве было, дурак ты Ярцев. Мы с тобой друзьями никогда не были, как ты считал. Мы были соперниками с детства. Только ты, голодранец нищий, как-то вдруг стал выше меня, сильнее. А я так и завис на уровне того, что от отца получил в наследство. Думал стравить тебя с Боровцевым, уничтожить чужими руками. Когда Федька мне рассказал, что сотворил, я сразу понял – это мой шанс. А ты только выиграл опять, сука, – окровавленные губы Боба расплываются в змеиной улыбке. Сокрушительный удар откидывает меня назад, заставляя ослепнуть от боли. Маришка сидит на коленях возле матери, и больше не плачет, а скулит на одной ноте. Пальцы сами нащупывают вороненую сталь, припорошенную снегом. – Ты с детства сопляком был. Кишка тонка выстрелить, братишка.

– Хочешь проверить? – она наступает, и я знаю, что делает это намеренно. Борька понял, что проиграл, и это его бесит безмерно.

Огромный, похожий на кувалду кулак летит мне в лицо. Вскидываю руку с пистолетом и жму на курок.

Снег летит хлопьями, ложится на лицо Веры и не тает. Я подхватываю ее на руки, и только сейчас замечаю темные фигуры, окружающие нас со всех сторон. Какие-то люди укутывают Маришку в одеяло, несут куда-то.

– Не отдам, – рычу я, – когда у меня пытаются забрать тело любимой женщины. – Убью любого, кто хоть пальцем притронется к моим девочками. Зубами грызть буду.

– Остынь, Ярцев, – дребезжащий голос звучит словно отовсюду. – Не успели мы, мать твою. Чутка не успели. Этот черт как завороженный. Колобок, блин, от деда даже ушел. Отдай мою внучку врачам. Не глупи. Ей нужна помощь. Тем более в ее положении.

– В каком еще положении? – глупо переспрашиваю я.

– В интересном, шалунишка. Ты в больнице-то был когда, хоть за часы свои документы бы глянул, что ли. Продешевил ты, только адресок врачихи вызнав. А я вот глубже копнул. Ты что царевну соблазнил?

– Живой, – кричит один из бойцов Боровцева, склонившись над телом Борьки. Это меня выводит из состояния тупого оцепенения. Боже, Вера беременна. Носит под сердцем моего ребенка. И теперь они оба борются за жизнь. А я ничем не могу помочь.

– Отдай его полиции. Мы же не звери, самосудом заниматься.

Смотрю на Веру, совершенно обезумев. Она сейчас похожа на Снегурочку – хрупкую и крошечную. Лежит на носилках невесть откуда взявшейся скорой, не подавая признаков жизни. Врачи колдуют над ней, и по обрывкам фраз я понимаю – жива. Моя женщина, любимая Булка, жива. Я куплю ей миллиард уродских дольчиков и буду ползать на коленях, вымаливая прощение за всю свою дурость. За то, что был козлом, и так и не сказал ей главного. Только пусть живет.

– Пап, ты же скоро женишься на Вере, правда? И она моей мамой станет, – голосок Маришки не дает мне исчезнуть из этого мира. Позволяет зацепиться. Она же проснется да? Правда же. Ты поцелуешь спящую красавицу и она откроет глазки.

– Правда. Проснется и навсегда останется с нами, потому что она твоя мама. Настоящая и самая лучшая. И супергероиха еще. Спасительница маленьких девочек, паршивых котов и дураков дядек – пап маленьких принцесс, которые туго соображают и потому не сразу понимают, что любовь им послана свыше, что она носит дурацкие шапки и белые колготки. Наша связь с Верой предрешена была в миг твоего рождения, детка.

– Ничего не понимаю, ты как-то говоришь странно, – морщит нос Маришка. Сморит на меня Вериными зеленющими глазами, в которых застыли слезинки. – Но вот, это я из проволоки сделала, не затягивай с предложением руки и сердца.

На ладошке нашей с Верой дочери лежит кривое колечко, сплетенное из тонких проводков. И я точно знаю, что должен делать дальше.