Глава 18

Макар Ярцев

Нет, я не чувствую боли, только горло сдавливает, словно перерезанное. Дышать нечем. Просыпаюсь от звука выстрела и невыносимого запаха гари, и вижу прямо перед лицом пистолетное дуло. Взгляд тут же устремляется туда, где должна лежать сейчас МОЯ женщина. И сердце начинает пропускать удары. Мне страшно от того, что я могу увидеть.

– Здравствуй, братишка. – кривлю пересохшие губы, рассматривая Игоря, который даже не озадачился тем, чтобы прикрыть лицо. Конечно, зачем прятаться от приговоренного? Я хорошо знаю брата, и сейчас вижу, что он меньжуется. Мамулин любимчик всегда был подлецом и слабаком, но не убийцей. Сажусь на кровати, прикрыв наготу смятой простыней. – Что, страшно тебе? Может позволишь мне трусы надеть? Хоть сдохнуть мне позволь без позора. Зря ты это затеял, Гоша. Вы с матерью из моего наследства копейки не получите.

– Ты сам виноват, – хрипит младший братишка, которого я в детстве качал в коляске, с которым играл и учил уроки. – Я по-хорошему же просил помочь мне. Расписки просил мне вернуть. А я Борьке должен. Он меня на кукан и подцепил.

– Слабак ты, Гошик, решил меня ограбить? Кто прислал тебя? Боровцев? Но зачем? Какой смысл? Объясни хоть. Прежде чем убрать. Очень не хочется уходить на тот свет дураком, – мне отчего-то совсем не страшно за свою жизнь. Я боюсь только за девочек – большую, которой я так и не сказал, что она для меня значит, и маленькую – смысл моего существования. – Я тебе отдам все деньги, что есть в доме, а ты отпустишь Веру и Маришку. Со мной делай все что душе угодно.

– Борька все придумал, ты и баба приговорены. Его цель не твои деньги на хозяйство, которые ты держишь в доме. Пора прощаться, брат. Дом горит, времени очень мало. Макар, ты прав, я слабак, но загнанные в угол трусы, гораздо страшнее сильных и храбрых супергероев. А телку, скорее всего, уже уничтожили. Вы балласт, цель Маришка. Она не твоя…

Грохот выстрела заставляет Игоря замолчать. А я хочу выть, от чувства горькой потери.

– Кто? – хриплю я. – Мне нужно знать. Я найду его и вырву сердце. Я найду каждого, кто лишил меня Веры и Маришки, и тогда не дам за их шкуру гнутой полушки, ты же это понимаешь? Кто стрелял?

– Дашка, – ухмылка у Игоря получается вымученной. – Она мать, девочку отдадут ей, когда докажут твою смерть. Маришка сокровище по праву рождения. Ты не ее отец. Девчонка вообще не нашей крови, братец. Твоя умерла при рождении. Она наследница огромного состояния. Боровцев записал все, что у него есть на имя внучки. Старый пес подыхает от рака. Осталось ему месяц-полтора от силы. И девчонка станет владелицей его империи, а знаешь, кто будет распоряжаться активами до ее совершеннолетия?

– Дашка, как главный опекун, – мне кажется, что из легких вышел весь воздух, в ушах стоит оглушительный свист. И все начинает вставать на свои места. Прощальный бред Федора, его слова про Веру, кровь, ДНК. Но это же невозможно. Я вспоминаю снова, как почти шесть лет назад стоял на ступенях роддома и смотрел на убитую горем женщину, раздуваясь от гордости, что стал отцом. Господи, ведь они похожи, как зеркальные отражения. И я это видел. Значит Вера спасала свою дочь, но умерла так и не узнав этой ошеломительной новости.

– Правильно, старик так и написал в завещании – мать девочки. Он конечно имел в виду эту толстую тварь, за которую ты меня в грязь втоптал, помнишь? Но, кого это теперь будет интересовать. Так что, прощай брат. Я даже рад, что ты сдохнешь голый с такой вот растерянной физиономией. Ржака просто, – словно сквозь одеяло слышу я голос брата. Тело само выстреливает вперед. Нет, без боя я не сдохну. А точнее, я сейчас в ярости. Вообще не сдохну, пока не уничтожу тварей, разрушивших мое зыбкое, даже не успевшее оформиться, счастье. И Маришку я не отдам им.

Выстрел разрывает пространство, но я жив и сравнительно здоров. Игорь валится на пол кулем. По его груди расплывается алое пятно. Глаза, надо прикрыть ему глаза, которые гаснут моментально. Почему-то только эта мысль сейчас бьется в моей голове.

– Ты еще какого хрена?.. – давешний таксист стоит у входя в спальню, как адский демон в клубах черного дыма. В его руках пистолет, но в меня он не целится. – Я мать твою, полторы недели пас вас, – хрипит мужик, заходится в кашле. Дышать становится невыносимо. – Друзей надо подбирать лучше и баб. Этот черт хитрый все просчитал. Отправил нас по ложному следу. Ребят моих положил, сука, которые за ним хвостами ходили. Ошибся Пес старый, впервые в жизни. Не думал Боровцев, что такая мелкая сошка как Медведь его завалить захочет. Этот хмырь первый узнал про девочку и наследство. Доктор ему по пьяни проболтался, а потом прибежал к старику.

– Кто ты такой, черт тебя возьми?

– Это тебе сейчас надо выяснить, или можем поговорить, когда выберемся из этого ада? – рычит амбал.

– Девочка и Вера. Внучка Боровцева, я так понимаю это он тебя прислал. Они где-то в доме, – ору я истерично. – Надо найти.

– Очнись, придурок. МЫ уже никому там помочь не сможем, так хоть тебя бугру доставлю. Пусть сам решает, что с тобой делать. Сам пойдешь?

– Нет, – сильный удар в солнечное сплетение сбивает меня с ног, выбивая остатки кислорода. Я реву, как раненый медведь, пытаясь подняться на ноги. Гул пламени глушит все звуки в пространстве. Он прав, в аду не может быть выживших. И я хочу остаться здесь. С моими девочками. Дышать становится нечем, закрываю глаза и проваливаюсь в бездну, качающую меня на волнах отчаяния.

Тело болит немилосердно. Открываю глаза и слепну от белизны. Сожженное горло саднит. Где я? Монитор в изголовье кровати пищит противно, до оскомины.

– Ну вот, – дребезжащий старческий голос заставляет меня повернуть голову, чтобы увидеть говорящего. – Остались мы с тобой одни, Макар. Не думал я, что так получится. Все неправильно сделал. Хотел поймать тварь, под меня роющую, боялся. Подстраховался. Думал, что самого бога могу обмануть, а оказалось, что уничтожил единственное, ради чего стоило жить. Тело женщины нашли, а малышка… Ничего не осталось. Ничего. Веру я похоронил. Ее останки не подлежали экспертизе. Все выжгло.

– Старая тварь, я тебя уничтожу, за то что ты сделал с нами, – сиплю я, пытаясь приподняться на медицинской кровати. Боровцев сейчас на себя не похож, словно усох, сдулся. И взгляд у старика больше не волчий. – Почему не рассказал все? Почему Вере хотя бы не сказал. Она же в аду жила столько лет.

– Прощения просить не стану. Не имеет смысла, потому что этот грех мне не отмолить, – по старческой щеке катится слеза, и у меня внутри лопается струна. Ничего не осталось и у меня в этом мире, кроме желания отомстить. – Я скоро к девочкам отправлюсь, а тебе жить еще. Ярцев, оправишься немного, входи в курс дел моего концерна. Он твой теперь. Сольешь свои предприятия с моими, и станешь царем.

– А ты спросил меня, урод, как я жить дальше буду? Нахрена мне все эти цацки, заводы, пароходы? Ты здорово придумал, сдохнешь и трава не расти. Зачем спасли меня? Пошел ты на хер, понял. И не мечтай, что воссоединишься с Верой и Маришкой. Для тебя котел персональный уже разогрет там, куда ты отправишься. С Борькой там будешь хором верещать. Очень надеюсь, что тебе будет больно. Ты же его уничтожил?

– Он ушел, – бесцветно отвечает Боровцев. – Не успели мы его убрать. Недооценил я ублюдка. Баба его, подруга моей внучки, помогла козлу скрыться. Мы ее нашли. Мертвую, передоз. Борюсик ее подсадил, на этом и держал возле себя. Она ради ширева и Веру привела в тот день, когда вы играли. Все просчитал, сука. До микрона.

– Что ж. У меня появился смысл жизни, – хриплю я, откидываясь на подушку. В крови бурлит адреналин, выжигая все остальные мысли и чувства. – А Дашка? Она ведь стреляла в Веру. Она ее убила.

– Твоя бывшая жена просто исчезла. Думаю ее Борис убрал. Зачем ему она теперь, груз лишний. Он осторожный, вдруг бы баба рот открыла. Скорее всего кормит рыб Дашка.

– Я уничтожу сначала их, а потом приду за тобой.

– Вот я и дождусь, когда ты приговор в исполнение приведешь. Ты только поспешай. У меня времени почти не осталось, – ухмыляется старый волчара. – Не ошибся я в тебе. Вера тебя любила. Я свою внучку знаю. Понял. Когда увидел, как она на тебя смотрела в театре.

Слова старика оставляют на моей душе незаживающие раны. Полосуют, словно ножами. Он понял, а я? Я когда понял, что не могу жить без моей чертовой Булки? Наверное тогда, когда впервые попробовал на вкус одуряющий бант. А может, тогда, когда увидел ее лежащую на асфальте в уродских белых колготках. Или когда смотрел на две рыжие головы, склонившиеся к детской раскраске. А может… Я никогда больше этого не увижу. И от этого хочется сдохнуть.

– Когда она маленькая была, говорила, что будет ждать принца на шикарном коне. Прискачет он за мной, говорила, и я сразу за него выйду замуж. А потом привела Славика своего. А принц из него, как из говна пуля. Мать ее такая же была. Никого не слушала, потому и кончила плохо. Я ее нашел в притоне, всю обдолбаную, не отходил. Позорище, дочь Боровцева дуба врезала в дешевом клоповнике в компании отбросов. Замял все, скрыл. Испугался, что и Вера по кривой дорожке пойдет. Ослеп просто, когда и она начала норов показывать. А когда узнал, что она в подоле принесла, одурел. Сто раз себя корил потом, да Вера гордая, не приняла меня в свою жизнь обратно. Не тебе меня судить, Ярцев, ты такой же. Девочкой не занимался, Веру гнобил. Ты ведь ей не сказал, что любишь? Нет, не сказал. Тебе нравилось ее ломать.

– Конь, – хриплю я. – Я знаю где Борька. Но он мой, слышишь?

– Твой. Я тут телефон тебе принес. Номер твой восстановили, мало ли. И вот еще.

Мне в руки ложится маленькое фото, на котором Вера в возрасте Маришки стоит на фоне странного домика, в ее руке букет ромашек, а за спиной разливается синевой речка. Вера счастлива. И она копия моей дочери. Точнее, Маришка ее зеркальное отражение.

– Спасибо, – выдыхаю я и закрываю глаза.

Я не знаю, сколько длится мой сон. Но за окном абсолютная темнота, когда я слышу вибрацию телефона. Интересно, кому я мог понадобиться в такое время. Говорить нет ни сил ни желания, но противное трещание жутко бесит.

– Алло, вы Ярцев? – голос говорящего мне незнаком. – Чуть нашел ваш номер. В интернете нет личного телефона. Пришлось звонить приятелю, он в базу данных влез. Неважно.

Мужчина говорит сбивчиво и меня жутко бесит, но что-то не дает нажать на кнопку сброса. Странный интерес.

– Сколько дадите за информацию о девочке и женщине? Я вчера телевизор смотрел, там в новостях сказали, что они погибли. Но они живы.

Мне кажется, что я схожу с ума. Что это, какая-то злая шутка, или розыгрыш? Нет, скорее всего Борька все же решил меня добить. Боится, тварь, что я первым ло него доберусь.

– Деньги мне нужны очень.

– Если ты врешь, я ведь тебя уничтожу, – говорю спокойно, что отнюдь не так. – Понимаешь?

– Женщина была в простыне. Босая, малышка в одеяле с супергероями. Я их подобрал, потому что пожалел. Пятьсот тысяч. Буду ждать вас через час…

Мужик диктует адрес, а я не слышу ничего вокруг.

– Адрес мне кинь СМС, – хриплю в трубку, пытаясь подняться с кровати. Но боль ничто в сравнении с тем, что я сейчас чувствую.

Одежду нахожу в стенном шкафу. Садится она идеально. Старика пока трогать не буду.

Дом странно пуст. Обещанный персонал наверняка спит. Под ноги с громким мяуканьем бросается встрепанный комок шерсти. Сегодня я рад видеть это чудовище. Его шкурка в нескольких местах подпалена, но в целом Всесильный не пострадал. Хороший знак и Маришка будет счастлива, что этот мелкий паразит жив, и судя по всему, здоров. Раздражающее мяуканье сегодня меня успокаивает. Интересно, как он тут оказался?

В гараже нет даже охраны, что странно. Ключи от машин на щитке в гараже. Выбираю небольшой неприметный седан. Думаю мужик не будет против взять в залог тачку, стоящую существенно дороже пятисот тысяч. Завтра деньги сниму со своего счета и возмещу все и старику.

Дрожь пробирает до костей, когда мощный мотор отзывается сытым рокотом, словно хищный кот. Это мои девочки, моя ответственность и моя жизнь. И если есть хоть малейший шанс, я найду их.

Вера

Спрятаться. Нужно укрыть Маришку, спрятать ото всех. Тот кто сотворил с нами этот ужас не успокоится. Мне не хочется верить, что Ярцев знал о том, что его дочь – украденное у меня счастье. Иначе можно просто рехнуться. Но теперь уже не спросишь, и рассказать о том, что он оставил мне еще один великий дар теперь можно только плачущему снегом с дождем, небу.

– Нам нужно ехать, – говорю я моей новой подруге. Ее зовут Софьей, оказывается, и это имя идет ей безмерно. – Рано или поздно нас здесь найдут. Не могу подвергать опасности еще и тебя.

Эти несколько дней, прожитые в маленьком домике, обставленном небогатой мебелью дали мне время на передышку и осмысление. Я все рассказала незнакомой мне женщине, почему-то поверив ей сразу и безоговорочно. И не ошиблась в своей вере. Маришку Соня выходила, приложив к этому все усилия. Но говорить МОЯ дочь так и не начала.

– И сколько ты бежать будешь? Вечно не сможешь прятаться. Одна, с двумя детьми, Вера, может все таки обратимся в полицию? Или ты позвонишь деду, – голос Софьи звучит напряженно. – Девочка еще слаба, да и твое положение…

– Нет, мы уедем утром. Только довези нас, пожалуйста, до автобусной станции, – шепчу я.

– Денег у меня мало, но на первое время вам должно хватить, – передо мной ложится тоненькая пачка купюр, перетянутых резинкой, дешевый мобильник и серебряный крестик на витой цепочке. – Это для Маришки. Пусть он хранит ее. У меня тоже была дочь. Давно. Больше нет. Знаешь, я бы ни за что не отдала ее никому. Никому на этом чертовом свете, слышишь? И я тебя понимаю, и все сделаю, чтобы помочь.

– Я не могу взять… – шепчу я. В душе растет огненный шар, усеянный шипами. От боли не могу дышать.

– Бери, сочтемся потом. Когда-нибудь.

Чай заканчивается быстро. И так же быстро светает за окном, задернутым паутинчатой тюлью. Мы молчим, потому что все уже решено и сказано. То, что у меня внутри болит нельзя вылечить капельницами и лекарствами, так же как и раны Софьи. Они делают нас инвалидами. Нет, не физическими. Мы просто сломаны, сломлены.

Утро висит над домом мутной хмарью. Маришка капризничает, когда я ее собираю. Одежда, которую принесла для нее Софья, удобная, но совсем не такая, к которой привыкла выросшая в роскоши девочка.

Я доношу ее до мини-машинки Сони, удивляясь, что внутри этого наперстка нам с лихвой хватает места. Снежная пыль висящая в воздухе противной липкой кисеей облепляет «Букашку». Софья уверенно вертит руль, и я слегка успокаиваюсь, когда мы наконец выезжаем со двора. Больше ничего не будет угрожать этой странной женщине, которая нас с Маришкой приютила и привела в подобие нормы.

Моя доченька сидит на коленях и смотрит в заднее стекло машины. Ее близость успокаивает. Я даже прикрываю глаза, потому что скоро расслабиться не получится. Еще не знаю, как Маришка перенесет довольно-таки долгую поездку в автобусе. Да и меня с утра начало страшно тошнить. Но это мне даже нравится. Кладу руку на пока еще плоский живот. В последнее время это стало ритуалом. Там растет продолжение мужчины, который все-таки стал для меня целым миром.

– Там, – голос Маришки звенит. У меня сводит судорогой горло, от радости, от неожиданности. Это первое слово, которое произнесла она с того страшного дня. – Вера, папа.

Нечем дышать. Горло стягивает колючая удавка слез. У меня так и не хватило смелости рассказать малышке, что человека, которого она считает отцом, больше нет. Что мы остались с ней одни в целом свете. И что я ее настоящая мать.

Софья смотрит в зеркало заднего вида напряженно. Мне страшно оглядываться. Заставляю себя и вижу машину, которую узнаю сразу. Это мой седан, подаренный мне дедом. Когда я уходила, бросила его в гараже особняка Боровцева. Нас выследили. Но как? Значит все-таки дед приложил руку. Но за что? Зачем?

– Увези нас отсюда, – хриплю. Борясь с подскочившей к горлу тошнотой.

– Нет, там папа, – моя малышка смотрит так серьезно. И хмурится как ее отец. Даже губу так же упрямо выпячивает. – Вера, он приехал за нами. Я видела.

Боль пульсирует в груди, похожая на черную дыру, в которой растворяются без остатка все чувства. Я наверное только сейчас осознаю, что Ярцева нет больше и не будет никогда. Глаза слепнут от огненных слез. Как там в репортаже сказали. Останки тела мужчины, не поддающиеся экспертизе? Боль, боль, боль.

– Я его очень люблю, детка, – выдыхаю в растрепанные волосики дочери. – И всегда буду любить, до конца жизни. Но его нет. Там не может быть твоего папы.

– Может. И вы оба влюбились, – шепчет Маришка, глупенькая девочка, которая еще не осознает потери. Но, то что она начала говорить меня безмерно радует. Вот только эти ее фантазии могут нанести ей еще большую травму. – Я знаю, потому что папа никогда и ни на кого так не смотрел, как на тебя. Только вы оба так ничего и не поняли. А мы с Всесильным давно знали, что вы поженитесь. Даже открытку нарисовали. Вот когда домой вернемся, я тебе покажу. Мы же домой едем?

– Мы едем туда, где тебе будет хорошо, – шепчу я, прижимая легкое тоненькое тельце к себе. – Мне было, когда я была такая же, как ты.

Странно, но я уверена, что никто не найдет нас в доме моей прабабушки. Она его отписала на мое имя, но никто и не претендовал на непрезентабельную избушку в глухой деревушке. Я была в ней в последний раз года полтора назад. Там осталось все так же, как и при жизни ба. Меня еще удивило, что ничего не обветшало. Словно хозяйка вышла на полчаса из дома, чтобы дойти до магазина. Какое-то время отсидеться получится. А дальше…

Об этом я сейчас стараюсь не думать. Будущее сейчас кажется чем-то нереальным.