Глава 17

Макар Ярцев

И зачем я отпустил Маришку с этой толстой дурындой не пойми куда? Нет у меня ответа на этот вопрос. Хотя, стоит ли лгать самому себе? Этой чертовой белоколготочницы стало слишком много в моей жизни. Чересчур. Может клин вышибить клином. Забуриться к Борюсику после посещения Федьки, и снять какую-нибудь бабу подороже: стройную, глупую, как пробка, совершенную противоположность, поселившейся в моем доме, катастрофе в дольчиках. Но тот факт, что я слишком много думаю о шпионке, которой я сдуру доверил свою дочь, не может меня не настораживать. Это точно какая-то неизвестная науке болезнь, поражающая мозг злобных дядек.

Федор не похож на себя. Всегда цветущий мужик сейчас больше напоминает бледный овощ, по колеру сливающийся с наволочкой на казенной подушке. Но при виде меня его взгляд становится более напряженными и, как мне кажется, испуганным. Вот уж странность.

– Пришел, – тихий голос больше похож на шелест, выходит со свистящим каким-то звуком из моего друга, и это мне неприятно, вызывает отвращение. Хочется смыться малодушно, чтоб не видеть руины человека, которого я помню совсем другим. Но я все же усаживаюсь на дешевый стул возле кровати. – Это хорошо. Я ждал.

– Слушай, я завтра же займусь твоим переводом в другую больницу, – ободряюще улыбаюсь, хотя знаю, что Федька врач и понимает в своем состоянии гораздо лучше меня.

– Нормально мне здесь, тем более, что это все ненадолго. Мы же в этой больнице с тобой и познакомились. Не забыл? Так что все должно закончиться, там где началось, – улыбка на лице Федора вымученная и ненатуральная, вдруг превращается в застывшую маску. – Дождался я все-таки. Главное, что успею. Макар, отпусти мне грехи.

– Да не батюшка я, грехи отпускать. Что ты придумал? Я позову врача. Федя, слышишь, тебе помогут.

– Не помогут. Молчи и слушай. Времени мало. Бумага, бумага. Напишу, – шепот бредовый меня пугает даже больше чем перекошенное лицо друга. – Борис, авария. Не пускай. Вера. Я виноват. Макар. ДНК-тест. Маришка. Сделай. Найди акушерку. Она на пенсии. Ребенок женщины не умер. Он ее, точнее она…

Сую в непослушные пальцы друга свой Паркер и лист выдранный из ежедневника, но Федор уже не может писать. Смотрит в потолок остекленевшими глазами. И плевать он хотел на, заполняющих небольшую палату коллег и вообще на все вокруг. Ему уже не больно.

Прихожу в себя только на улице. Ледяной воздух пробирает до костей, а может меня просто, трясет от нервного напряжения.

Голова гудит от напряжения. Помню каждое слово, сказанное Федей, и не могу свести концы. В кармане надрывается мобильник, но меня нет сил на разговоры. Нужно заняться похоронами, позвонить Борьке. Ведь первое имя, названное умершим другом было именно его в длинном списке обрывочного хрипа. Странно, что Федор совместил Бориса и аварию. НО сейчас я не могу думать об этом. Сейчас я хочу домой и сигарету, хотя бросил пагубную привычку в тот самый день, когда в стенах этой богадельни родилась моя дочь. Это место парадоксально в своей сущности. Здесь люди приходят в мир, здесь же и заканчивают свой земной путь. Сука, как погано на душе.

– Что такое, братишка, случилось, что ты отвлекаешь меня от самого охрененного секса в моей жизни? Если никто не умер, то я тебя убью, – жизнерадостно орет мне в ухо Боб, от чего мне становится противно, словно вывалялся в помоях.

– Федор, – отвечаю коротко, борясь с омерзением и опустошенностью. – Федор умер, мать твою.

– Ты с ним успел поговорить? Сказал что-нибудь? – в голосе моего друга детства появляется что-то, что меня бесит до слепоты. Ярость начинает свое разрушительное действие.

– Странный интерес, – нервно хмыкаю я, направляясь к больничному ларьку, – Борь, Федьки нет больше. Я думал ты как-то иначе отреагируешь на новость.

– У меня просто шок, – ровно отвечает Боб, но я ему не верю. И это не просто сомнения, а стойкая уверенность, что сейчас Бобик думает только о бабе, лежащей в его кровати. А не о человеке, с которым проводил много времени с тех пор, как я познакомил его с нашим доктором. – Ты тоже не рыдаешь, насколько я слышу.

– Да пошел ты, – рычу, уже не сдерживая злости. – А скажи мне, дружище, почему не ты мне сказал, что Федор в коме? Почему, твою мать, какой-то старый пес сообщил мне об аварии, убившей Федьку?

– Я говорил, но ты был занят толстой кобылой, живущей в твоем доме, – Борька не уступает мне, словно боится упустить какое-то главенство в разговоре, или прикрывает бравадой что-то, что мне пока недосягаемо. – Ярцев, не надо строить из себя добродетель, мать твою. Федька был твоим кумом и другом. Мне в принципе на него валить из-под хвоста было. Просто привечал мужика из гостеприимства и доброго отношения. Так что ты иди козе в трещину. Это ты его бросил загибаться в клинике для нищих, пока обхаживал страшилину. Тебе конь твой важнее Федьки оказался. А меня теперь делаешь злом вселенским. Я вообще удивлен, какого хрена ты сегодня там оказался.

– Мне позвонила медсестра сегодня. Я представить не мог, что все так серьезно. – растерянно отвечаю я на злую тираду и теперь уже точно бывшего моего приятеля. Почему первым Федор назвал имя Боба и как-то странно связал его с аварией? Этот вопрос словно чугунная глыба придавливает меня к земле. И что он там говорил о Вере, как доктор вообще был с ней связан? Прерываю пустой разговор.

Пальцы автоматически сминают так и не прикуренную сигарету, которую достаю из смятой пачки, даже не помня когда успел купить вредную гадость.

– Мужчина, сдачу возьмите, – окликает меня ларечница, но я просто ухожу. Совершенно не понимая, что мне делать. Впервые в жизни чувствую себя абсолютно бессильным перед обстоятельствами. Но точно знаю одно, я хочу домой сейчас, к Маришке и Вере, черт бы ее побрал. Федька говорил, что она меня уничтожит, наверное он был прав. Но…

Сделав несколько звонков, сажусь в машину. Салон любимого джипа пахнет чем-то чужеродным, и это мне совсем не нравится. Но я гоню идиотские мысли. Нервы просто ни к черту. Надо успокоиться. Распоряжения об организации похорон я отдал. Эта дура секретарша оказалась все же не такой уж тупой овцой. Держится за работу как клещ. Можно быть уверенным, что она все сделает по высшему разряду. Мотор, обычно урчащий, словно сытый кот, сегодня работает неровно. Наверное нужно вызвать такси. Руки дрожат, как у горького пьяницы. Не стоит подвергать себя и окружающих опасности, иначе чем я лучше мажора, который чуть не сбил мою малышку?

Желтый автомобиль, украшенный «шашечками» появляется словно по заказу. Паркуется на стоянке, специально отведенной бомбилам, будто знак свыше. Что ж, так тому и быть.

До дома добираюсь на удивление быстро. Сую водиле, больше похожему на бывшего спецназовца, нежели на возницу наемного экипажа, деньги не считая. Он молча берет купюры и тут же уезжает. А я только теперь замечаю, что на чертовы ели, окружающие мою крепость, уже спускаются тяжелые лиловые сумерки. Значит Вера с Маришкой уже точно дома, и наверняка меня ждут. На душе становится огненно-горячо, так же как и щекам. Черт, я же не помню уже когда плакал в последний раз, наверное в детстве. А сейчас не могу справиться с собой.

Вера ждет меня в холле. Сидит на диване в тусклом свете торшера, и мне не нравится ее напряженная спина. Она вскакивает, едва завидев меня, несется навстречу, а у меня в груди лопается струна.

– Макар, господи, где ты был? – шепчет проклятая Булка, а я больше не могу бороться с желанием делать не так, как надо и правильно, а так, как хочется до одури.

Ты мне не жена, чтобы требовать отчетов, – хриплю, борясь с адским желанием. Маришка где?

– Спит, она устала. Да послушай, я должна…

Не даю ей договорить, сминаю в объятиях, впиваюсь в гребаный сладкий бант, отдающий малиной и яблоком и еще черт-те чем одуряюще-прекрасным. Она пьянит похлеще любого алкоголя, она пришла чтобы меня разрушить, она…

– Макар, да выслушай же, – шепчет мне в рот шпионка. – Это важно.

– Потом. Нет ничего уже, что не может подождать. Все закончилось, в тот момент, когда ты вернулась, – уже рычу я, волоча свой трофей вверх по ступеням, на ходу скидывая ботинки. – Мне срочно нужно расслабиться.

– Пусти, я не игрушка для удовлетворения твоих потребностей, – ее голос дрожит, и совсем не от злости. Булка за километр воняет феромонами, от которых у меня начинается повышенное слюноотделение и напрочь отключается верхний мозг.

– Я все же выиграл, – шепчу ей прямо в ухо. – А ты мой приз. И сейчас я хочу напиться из призового кубка до ушей. А потом мы с тобой решим, что будет дальше. Поняла, Булка?

– Да, – стонет Вера, дрожа в моих руках осиновым листом. И я теряю связь с этим миром. И слава богу, потому что иначе просто рехнусь.

Вера

Темнота дома не кажется успокаивающей. Спать рядом с раскаленным мужчиной, вальяжно развалившимся на кровати, мне не позволяет элементарный страх, что моя маленькая воспитанница увидит это непотребство. Господи, что я натворила? Позволила себе снова сойти с ума. Нарушила все данные себе же клятвы и обеты. Чертова слабовольная дура, этот мерзавец не так уж и не прав. Я толстая дура, сунувшая тупую башку в пасть кровожадного дракона – пугающего, но до очумения желанного.

Тихо выползаю из под мужской ручищи, весящей кажется целую тонну, очень надеясь, что хищник не проснется. Иначе я рискую снова поплыть и остаться. Заматываюсь в простыню словно в кокон. Будто этот кусок ткани сможет спасти меня от животного притяжения. Надо скорее добраться до моей спальни, смыть с себя запах Ярцева и больше никогда…

Я почти успеваю дойти до своего прибежища, когда слышу какой-то звук. Он чужеродный, его не должно быть в спящем доме. И идет он из кабинета Макара, а тонкая полоска дрожащего света, пляшущая под дверью из дорогого дерева, весьма красноречиво говорит о том, что гости там незваные и надо бежать обратно, вереща во все горло. Но, если бы я всегда действовала разумно, то не оказалась бы в этом доме вообще. А еще у меня странное предчувствие, что нужно спасать Маришку, именно ее нужно оберегать, как велел дед.

Говорят – любопытство сгубило кошку. Меня оно точно когда-нибудь уничтожит, к гадалке не ходи. Я на цыпочках несусь в сторону детской, очень надеясь, что успела. Потому что если малышки там уже нет, я никогда себя не прощу. НИКОГДА. Не могу потерять ее. Еще и ее.

Девочка сладко спит, свесив с кровати босую ножку. Хватаю ее на руки вместе с одеялом, слышу чужие шаги и шепот и понимаю, что не успеваю.

– Вера, ты чего? – сонный голосок мне кажется громом.

– Тихо, молчи, только молчи, – шепчу в маленькое ушко, крепко прижав к себе. – Малыш, умоляю.

Испуганные глазенки Маришки упираются в мои губы, к которым я прижимаю указательный палец, и она послушно утыкается в мою грудь носиком, вздрагивая в моих руках всем тельцем. Но я и сама трепещу, как осина на ветру. Нервное напряжение опутывает тело, пропуская по нему импульсы, будящие самый сильный инстинкт – самосохранения.

Два шага, каких-то два маленьких шажочка отделяют меня от небольшой ниши в коридоре, где можно спрятаться. В один прыжок оказываюсь там, слушая бесполые голоса звучащие совсем уже рядом. Успокаивающе покачиваю замершую, испуганную девочку. Хотя сама едва держусь на ногах. Стою, прижавшись спиной к стене и молюсь всем богам. Чтобы Маришка не заплакала или не издала какого-либо звука. Эти люди идут за ней, я уверена.

– Ярцева нужно убрать, – чужой голос раздается совсем рядом. Зажимаю рукой рот и до боли вгрызаюсь в ладонь, спасаясь от рвущегося из горла крика таким нехитрым способом. Маришка вот-вот заревет, я чувствую это. Господи, помоги нам. Помоги. Тихонько дую на макушку, очень надеясь, что это отвлечет испуганную девочку.

– Нет, я не смогу. Слышишь? Не было такого уговора, – голос говорящего кажется мне знакомым.

– Был приказ, – шепот принадлежит непонятно кому – мужчине или женщине. – Толстую тварь и Ярцева в расход. Девчонку мне. Если ты такой трус, какого хрена полез в дело?

– Я не могу Макара.

– Охранников смог, бабу прислугу тоже. Он все равно ничего не почувствует, если сначала газом траванешь. В чем разница? – насмешливо интересуется тварь в черной маске. Господи, я даже сомневаюсь, что это человек.

– Он мой брат. Не смогу, – хрипит Игорь, в котором еще осталось что-то человеческое. Совсем немного, крохи, которые он вот-вот растеряет.

– Тогда, не получишь бумаги из сейфа, котеночек. Ты ведь знал, куда шел, правда Игоречек? Или думал, что заберешь расписки и сольешься? Нет, мой хороший, долг не отработан. Сколько ты там торчишь Медведю? Помнишь, или освежить тебе порядок цифр? Я забираю спиногрызку и жду тебя. Сделай все чисто, пожалуйста, и хвосты замети. Знаешь как? Огонь уничтожает все следы.

Мне кажется, что я проваливаюсь в какую-то бездну. Но сейчас нельзя паниковать, нужно действовать.

– Тише, одними губами шепчу в макушку Маришки, но она слышит, я знаю. Едва за братом Макара и его подельником закрывается дверь, я выскальзываю из укрытия. Времени мало. Очень. Я это точно знаю. Надо успеть добежать до спальни Ярцева. Он сможет нас защитить.

Шаг, второй, мне все кажется, что вот сейчас мне в спину врежется что-то смертоносное. Интересно, кто нас приговорил? Дедуля? Но зачем? Медведем его никогда не называли, разве что Волком. И зачем им Маришка?

– Сука, – чужой крик, подхлестывает посильнее чем звучащий следом выстрел. Нет, нас уже не видно, и стреляют не в меня. Но я понимаю, что не успею укрыть девочку и предупредить ее отца. Несусь к выходу из дома. На улице больше шансов у нас. Но как я буду жить, зная, что человек которого я люблю, скорее всего сейчас умирает? А я ничего не сделала для того, чтобы его спасти. Просто сбежала. Да, мать его, я люблю Ярцева, и у меня больше нет сил скрывать это от себя и от всего мира. Конечно, он никогда бы не стал моим. Но я бы знала, что он живет где-то рядом, и была бы счастлива этим. Не могу без него, он нужен мне. Эти двое людей большой и сильный и маленькая беспомощная девочка, чужих и недосягаемых, стали мне семьей. Слезы слепят, сердце выламывает кости в грудине. Маришка в моих руках тихо поскуливает. Куда бежать, если никому не веришь? Где укрыться? Где спрятать мое рыжее солнышко? Нет ни одного ответа у меня.

– Вера, мамам Вера, – голос малышки меня выводит из состояния странного ступора. Оглядываюсь по сторонам и не понимаю, где нахожусь. Вокруг деревья, темнота, снег. Ноги в дурацких тапках явно заледенели, но холода я не чувствую. Слышу шум машин в отдалении. Надо собраться силами и идти туда искать спасения.

– Что малыш? – стараюсь говорить ровно, чтобы голос не дрожал, но девочка очень хорошо чувствует мой страх.

– Папы нет больше, да?

– Ну что ты? Он никому не позволит себя победить. Твой папа…

– Ты врешь. Я ведь знаю, – малышка не плачет. Ее взгляд так и остается пустым и безучастным. И это пугает меня до одури. Падаю на колени перед девочкой, которая безжизненно лежит на земле. Не помню когда и зачем я разжала руки. Наверное от бессилия побоялась ее уронить. Теперь нужно идти. – Дядя Игорь и мама там были. Но ведь они же не могут быть злыми. Они же семья.

– Маришка. Что ты такое говоришь? Что? Кто там был? Детка, помоги мне.

– Мама и дядя Игорь, – шепчет девочка. Больше мне не удается добиться от нее ни одного слова.

Машину удается поймать почти сразу. Мужчина, сидящий за рулем испуганно смотрит на меня в зеркало заднего вида. Я представляю, как выгляжу сейчас, но мне плевать. Маришка спит у меня на коленях. Испарина на лобике и пунцовые щечки малышки мне совсем не нравятся.

– Девушка, что случилось с вами? Может в больницу малышку отвезти. Да и вам не помешает осмотр, – наконец нарушает молчание добрый самаритянин. – Я еду в соседний город. Там ЦРБ.

– Да, пожалуй. Моей дочери плохо, ей нужна помощь. Только мне нечем заплатить вам, – сквозь слезы лепечу я, чувствуя ледяной холод исходящий от моей малышки. Мне страшно за мою девочку, больно до безумия от горького чувства утраты того, кто так и не стал моим. И от того, что я не смогла его спасти. Но я все же лелею надежду на маленький шанс, что Макара не смогли застать врасплох мерзкие убийцы, которых он считал своей семьей, любил наверное и содержал.

– Эх, девочка, ты совсем что ли в людей не веришь? – открыто улыбается спаситель.

– Не верю, – шепчу в ответ. – Больше нет.

Нас принимают нехотя в больнице. Без документов, денег и похожие на бомжей девочка и женщина с безумным взглядом никого не интересуют. Лишь состояние Маришки смягчает сердца заспанного персонала. Ее у меня забирают. Буквально вырывают из сведенных судорогой рук, и от этого хочется кричать и биться в стены, но сил у меня нет даже на это. Тупо пялюсь в маленький телевизор, висящий на стене приемного отделения, просто для того, чтобы не сойти с ума. Но то, что транслирует крошечный экран, совершенно лишает разума. На нем полыхает пожаром знакомый дом. Звука нет, но мне и не нужно ничего слышать. Я и так все знаю. И не представляю, как жить дальше, и что говорить маленькому солнышку, которое здесь где-то за стенкой, борется за свою жизнь. Но я ее сберегу, обязательно. Слышишь. Макар, я тебе клянусь.

– Девушка, ваша дочь… Эй, вы в порядке? Зина, скорее сюда, нашатырь неси.

Я не вижу ничего вокруг, погрузившись в боль с головой. Она пульсирует в пространстве, разбивая мир, который не станет больше никогда прежним.

– Что с Маришкой? – наконец выдавливаю я из себя слова, которые звучат безжизненно, но меня немного выводят из сумрака.

– Переохлаждение очень сильное. Холодовая травма. Требуется переливание… Вы слышите?

– Так переливайте. Спасите мою девочку. Умоляю. Спасите, – шепчу я.

– Нужны документы. И кровь. У нее кровь редкая. Мамочка вы слышите. У малышки четвертая, отрицательная. У нас нет просто такой. Это маленькая больница. И еще, я вынуждена буду сообщить о вас в полицию. Слышите?

– Спасите ее. Я обещала ее отцу, что сберегу. Обещала. Спасите, не позвольте девочке умереть. Кровь, моя кровь. У меня такая же, – словно в бреду умоляю, опустившись на колени перед испуганной женщиной.

– Но, у вас документов нет. Вы понимаете? – женщина кладет мне на голову руку. И я вдруг понимаю, что она спасет нас. Человеку надо верить хоть кому-то. Может я полная наивная идиотка, но я верю этой незнакомой мне, серьезной красавице, в глазах которых читаю ум и жалость.

– Вы должны спасать. Вы врач. Умоляю, не нужно в полицию. Я все расскажу вам. Пожалуйста.

– Врач. Я врач, – шепчет она. – Ладно пойдемте. Нужно сделать анализ на совместимость. Хотя, вы же кровные родственники.

– Нет, – лепечу я, но меня уже не слышат. – Я просто няня. Послушайте, помогите мне.

– Трудно помогать, ничего не зная. Может вы украли этого ребенка.

– Я расскажу вам все. Только помогите.

Тонкая игла впивается в сгиб локтя, но боли нет. Я вообще ничего не чувствую, словно умерла, но еще существую в реальности по инерции.

Время кажется резиновым. Тикают часы в кабинете врача, в котором она уложила меня на диван. Странная женщина, но мне отчего-то ей хочется верить. Очень хочется.

– Как вас зовут?

Вздрагиваю. Господи. Я в сон провалилась как в омут, и теперь пытаюсь выплыть на свет, на чужой голос. Открываю глаза и вижу склонившуюся надо мной врача.

– Ве… Велла, – зачем-то лгу я. Точнее я точно знаю зачем. Я боюсь, что нас найдут здесь те, кто приходил за моей девочкой.

– Велла, значит, ну пусть Велла будет, – улыбка у новой знакомой становится вымученной. – Ваша кровь подходит идеально. Я решила провести анализ на ваше родство с девочкой. И знаете, что он показал? Что вы лгунья, Велла. Признавайтесь, вы просто от мужа сбежали? Понимаете, я не вызвала полицию, только опасаясь того, что над вами кто-то издевался и теперь вы боитесь. Но, если вы продолжите мне лгать, я сделаю то, что должна. И еще, мы нашли другую кровь. С трудом, но нашли. Вашу переливать нельзя, потому что в ней гонадотропин. Это гормон, Велла.

– Я не понимаю. Ничего не понимаю. Я же не могу.

– С вероятностью девяносто девять и девять десятых, малышка ваша кровная родственница. Вы не знали? Признавайтесь, вы выкрали дочь у мужа-тирана? Если это так, то я вам помогу, потому что сама пережила подобное. И знаю, как это страшно. А еще знаю, что женщины во время беременности наконец начинают…

– Это какая-то ошибка, совершенно убийственная ошибка.

Мир вдруг начинает вертеться, словно огромное, бесконечно-космическое колесо обозрения. Это же невозможно. Невозможно. Нереально. Так не бывает.