Глава 6

Макар Ярцев

Я вышел к машине, сгреб в ладонь пригоршню снега и приложил к огромной шишке на лбу. Уселся на обледеневшую скамейку, пытаясь хоть немного привести в порядок распаленный злостью мозг. На черта я согласился на это идиотское пари? Эта дурная баба чуть к праотцам меня не отправила, точнее ее подружки-ведьмы. Но она и сама хаос: пухлый, курносый, совершенно неуправляемый. Супергероиха, со взглядом больной собачки, так кажется сказал Борька. Нет, она смотрит не как затравленная зверушка. Совсем даже. Заставляет меня чувствовать себя полным кретином и это страшно бесит.

– Я готова, – тихий голос за моей спиной кажется оглушительным выстрелом царь-пушки, заставляет вздрогнуть. И, честно говоря, я бы с удовольствием сейчас сорвался в бодрый галоп. – Зря вы сидите на льду. Это вредно для мужского здоровья, да и вообще…

– Ты вроде не желала приглядывать за мной, – расцветаю в ухмылке. Надо же, как у нее только получается делать из меня круглого дурака. Одним только словом эта «булка» с губами в форме банта, превращает всесильного меня в осла. – И что тебе мое здоровье мужское? Или ты попробовать его хочешь? Так я против. Мое эго не вынесет такое количество бабятины.

– Поехали к Маришке, – она краснеет. Наливается, становясь похожей на веснушчатую свеклу, и ей кстати очень это идет. Девке обидно до одури. Но реакции нет. А мне бы очень хотелось ее увидеть.

– Я тебя обидел?

– С чего вы взяли? – дергает плечом, затянутым в дешевую курточку. – Я давно научилась не реагировать на дураков и зажравшихся мальчиков, считающих себя пупами земли. Но при этом скрывающих за идиотской бравадой свое недовеличие. Вы ведь несчастный, одинокий и мне вас жаль.

– Ты сейчас похожа на боевого ежа, – ухмыляюсь, но в душе творится безумие. Она ведь попала в яблочко, только вот я ненавижу жалость. И эту толстуху наглую тоже ненавижу. Я хоть дочери нужен. К меня есть самая лучшая на свете Маришка, куча денег, положение в обществе и окружение, позволяющее мне быть собой. А меня жалеет дура, у которой кроме маленькой квартирки в дешевом доме и чокнутых подруг никого и ничего нет.

Вера идет к машине, слегка согнувшись под тяжестью небольшого саквояжа. Первый порыв помочь ей гашу сразу. Она обслуга, я царь в нашем ненормальном, навязанном мне тандеме. Пожалела она меня, сука. Мне не нужно ее глупое сострадание. Через неделю дам ей пинка под отбитый зад и забуду как страшный сон.

До дома матери доезжаем молча. Она смотрит в окно, кусает губу и тихо скрипит по стеклу пальцем, словно рисуя какие-то узоры. Она не некрасива. Зря Борька ей прилепил клеймо уродины: нос чуть вздернутый, мягкий подбородок, смешные щеки, на которых проступают ямочки, даже когда Вера не улыбается, губы эти ее розовые замечательные и россыпь веснушек. Все это делает ее миленькой, даже приятной, но какой-то блеклой. Может просто отсутствие косметики и глаза, реально какие-то больные сказываются на общем восприятии. Прическа растрепанная, торчащая во все стороны пружинками рыжих кудрей. Странная, но мне кажется, что я знаю ее очень давно. И не шапочно. А вот так, будто прожил с ней несколько долгих лет.

– Я подожду в машине, – говорит Вера ровным тоном, когда я поворачиваю ключ в замке зажигания, припарковавшись возле парадной матушки. – Думаю будет не очень удобно для визита посторонней женщины в дом вашей матери в столь поздний час.

– Я не приказывал тебе думать, – сузив глаза смотрю на сжавшуюся на сиденье фигурку. Не могу понять почему злюсь. – Вы должны будете помочь своей воспитаннице собраться. Это ваши прямые обязанности, а не раздумья об этикете и сидение в машине.

– Вы правы, – спокойствие в голосе чертовой бабы можно позавидовать. – Но все же напомню. Мы говорили о субординации. Будьте любезны…

Я не слушаю больше, выбираюсь из тепла машины в холод зимней ночи, мечтая вернуть вспять время. Она идет за мной как привязанная. Коза на поводке. Дышит ровно, но возле квартиры ее дыхание сбивается. То ли от быстрой ходьбы по лестнице, то ли от волнения. Вера судорожно застегивает курточку, поправляет шапку, будто моей матери не все равно, как выглядит прислуга. Смешно.

– Ты ненормальный? – первый вопрос, который задает родительница, распахивая дверь. Смотрит мне за спину, брезгливо скривив губы, и мне становится неприятно. И даже обидно за Веру, застывшую как изваяние. – Макар, это просто верх хамства являться ночью в дом пожилой матери, да еще в компании с очередной шалавой.

– Я не шалава, – голос Веры звенит от обиды, и мне ее даже немного жаль. Совсем чуть-чуть. Не настолько, чтобы защищать эту дурынду. Зато очень интересно, как она будет себя вести. Надо же, у нее есть голос, и достаточно возмущенный и красивый. Надо отметить, что когда она не блеет, как овца, ей очень идет. – И на вашем месте, я бы выбирала слова в присутствии внучки, которой кстати, давно пора быть в постели.

Только сейчас я замечаю испуганную Маришку, стоящую в полумраке прихожей. Вера права, ребенок еще даже в пижаму не переодет. И все это она успела рассмотреть, даже сквозь обиду и злость.

– Ты не на моем месте. И никогда на нем не будешь, – ухмыляется матушка, оценивающе рассматривая Веру. – И учить меня в моем доме, просто верх хамства. Но тебе неведомо понятие воспитания, правда? Мой сын всегда собирал вокруг себя шушеру.

Я не слушаю злых слов. Знаю их все наизусть. Зато думаю, что дотацию любимой мамочке надо бы урезать. И посмотреть, на какие шиши они с Игоречком будут удовлетворять свои потребности. А Вера молчит, и я знаю, что это говорит не о беззащитности, а об уме и такте, которые неведомы матушке.

– Папа, – наконец отмирает Маришка и отбросив книгу бросается ко мне, заползает на шею, словно маленькая обезьянка и замирает. – Ты приехал за мной?

– Да, – смеюсь я в пахнущую молоком макушку. – И я купил тебе подарок.

– Какой? – любопытство разгорается в глазах малышки, словно лесной пожар. – Где он?

– Избаловал девчонку, – зло ворчит мать, – она вырастет такой же дрянью, как ее мать.

– Я купил тебе Супергероиху.

Вера смотрит мне в лицо, не сводя невозможных глаз. И я не могу прочесть того, что бушует в ее душе. Но судя по слезинкам, застывшим в уголках зеленых омутов, ей ужасно обидно и больно. Бинго.

– А разве можно купить живую тетеньку? – шепот Маришки раздирает воздух, вибрирует, проникая в каждую щель. – Пап, а людей же не покупают. Это неправильно и так только злодеи в мультиках делают. Ты же не злодей?

– Вера будет твоей няней, пока Серафима не поправится.

Слова Маришки действуют на меня словно ушат ледяной воды. Я не злодей? А кто я? Нормальные люди и пари на живых людей не заключают. И им не нравится издеваться над безответными, бессловесными девками. Я давно ненормальный.

– Марина, я могу уйти, – тихо говорит Вера, – если ты скажешь, что я не нужна. Твой папа мог ошибаться.

– Очень нужна, ты научишь меня летать и останавливать машины. Тебя зовут Вера? А отчество? Серафима Павловна говорила, что нужно по отчеству обязательно к старшим обращаться. Пап, как у Веры отчество?

– Я не знаю, – глупо отвечаю, чувствуя тяжелый взгляд матери.

– Прешь в дом бабу, даже не удосужившись заключить договор и проверить документы. Прелестно, – шипит она. – Зато с Игорька расписки берешь.

– Просто Вера.

У нее красивая улыбка, и ямочки на щеках, и даже покрасневший нос. И то, как эта посторонняя женщина гладит по голове мою дочь, которая млеет от этих прикосновений, говорит о том, что она добрая и вполне может сделать Маришку счастливой. Я ни разу не видел, чтобы Дашка или моя мать так смотрели на ребенка. Даже на своего, не то что на постороннего. И Маришка помогает Вере себя одеть охотно и радостно, хотя обычно это непосильный труд. А тут даже варежки позволила на руки нацепить, и нос замотать кусачим шарфом. Я не слушаю трескотню моей дочери, наблюдая за действом.

– Супер, супер, супер. А завтра мы заберем Капитана Всесильного, правда, па? И у нас будет супергеройская банда, или как там это называется? Вера, а на танцы ты меня будешь водить? А я могу им сказать, что ты моя мама, и все отстанут. Ты красивая, и…

– Она не твоя мать, просто временная обслуга. Мариша, не стоит выдавать желаемое за действительное, – хриплю я. – Вера, вы готовы?

– Да, Макар Семенович. Только сапожки наденем.

Мне хочется бежать. Нестись куда смотрят глаза. Выскакиваю из душной квартиры матери, даже с ней не попрощавшись.

Моя дочь воркует с новой нянькой, и это слегка успокаивает.

Спускаюсь по ступеням, глядя на Веру, несущую на руках Марину. Как бережно она прижимает ее к себе, как ставит ноги, словно боясь, что упадет и уронит девочку. Она настоящая. Точно. Я подобрал слово характеризующее новую игрушку моей дочери, и предмет дурацкого спора с Борькой. А я насквозь порочный, и все-таки злодей.

– Я и сам бы мог донести до машины мою дочь, – черт, ну почему я снова веду себя как последний поганец? Может потому, что им себя и считаю? Или от того, что меня бесит давно забытое чувство совести?

– Макар Семенович, мы уже решили, кажется, я выполняю условия договора, который вы, кстати, составите, ведь так? И, мне вовсе не тяжело. Малышка чудесная. Она…

– Завтра подпишем, – выдыхаю, глядя на Маришку, сладко сопящую на плече Веры. Маленькие девочки в это время конечно должны уже спать, вот ее и сморило. Но, я знаю свою дочь. Она никогда не пойдет на руки к тому, кому не доверяет. То есть ни к кому, кроме меня. И… получается теперь этой странной бабе, которая улыбаясь садится в машину, так и не выпустив из рук драгоценную ношу. Садится на заднее сиденье, и что-то тихо напевает. И черт меня возьми, если это не осколок счастья, словно метеорит, залетевшего в мой джип.

Вера

А я, оказывается, не умею петь колыбельную. Точнее не могу вспомнить слов ни одной из них. Дую на розовую щечку маленькой засони, и шепотом напеваю строчки из главной темы любимого сериала. Девочка восхитительна, причмокивает маленькими губками, подперев кулачком висок и тихо-тихо сопит, улыбаясь во сне. Моя дочь была бы вот точно такой сейчас, если бы…

– Вера, вы так и будете сидеть у кровати всю ночь? – Макар проскальзывает в детскую словно тень. Или я просто так напряжена, что не услышала его шагов. – Ваша комната готова.

Он кивает на дверь ведущую в, смежную с детской, спальню. Это мое прибежище скорее всего специально спроектировано, чтобы няня могла находиться возле воспитанницы неотлучно.

– А если она проснется. А меня не будет рядом? – шепчу я, не в силах встать с краешка детской кровати. Она маленькая такая и беззащитная. Хрупкий цветочек, который нуждается в защите. Я машинально мну в руках детскую кофточку, украшенную супергеройскими эмблемами, более подходящую мальчику чем крошечной рыжеволосой фее и боюсь, что Ярцеву придется тащить меня за шиворот в отведенные мне владения. – Проснется и испугается?

– Не глупи. Если ты завтра будешь чуть живая и опухшая от недосыпа – это страшнее будет для Маришки, чем проснуться в своей комнате. Это будет даже ужаснее, чем пятничный хоррор по телевизору, про восстание зомби-толстух, – снова издевается чертов мерзавец, но у меня уже нет сил даже на обиду. Он прав, я страшно устала. Просто нервное состояние не дает организму расслабиться.

Я валюсь в кровать даже не до конца раздевшись. Сил нет даже дойти до ванной. Так и рушусь на чужие простыни в колготках и водолазке.

«Не засну» думаю я, и тут же проваливаюсь в душную темноту.

По ощущениям я просто моргнула. Прикрыла веки на секунду. Но это не так. Меня подбрасывает на кровати, ритмично и пугающе. Вроде же мы живем не в сейсмоопасной зоне, откуда землетрясение? В панике размыкаю слипшиеся от сна веки и смотрю в чужой потолок, силясь понять, что же все таки происходит. События вчерашнего дня заползают в не до конца проснувшийся мозг, словно присосчатые щупальца. Господи, я в чужом доме. Ныряю рукой под одеяло и выдыхаю – одежда на месте. Но кровать качает, словно лодку в открытом море. И я чувствую чужое присутствие.

– Ты проснулась? – звенит в пространстве чужой комнаты детский голосок. – Я ждала-ждала, а потом подумала, что ты не рассердишься, если я немного попрыгаю тут.

Мои губы расплываются в улыбке. Маленькое рыжее солнце обрушивается прямо на меня. Надо же, как можно вот так просто отказаться от такого счастья: радостно верещащего, лучисто кудрявого и абсолютно безусловного? Если бы это была моя дочь…

– Конечно я буду сердиться, – притворно хмурю брови, подхватывая малышку, все еще одетую в пижаму и босую. – Ты шла сюда без носков, что не приемлемо для маленьких девочек, и за это мне придется тебя наказать овсяной кашей. Ты любишь кашу?

– Нет, – заливисто смеется Маришка, пока я надеюсь, что найду в кухне нужные ингредиенты для обещанного ей деликатеса. – Каша буэээ.

– Ты просто никогда не ела настоящей супергеройской овсянки. У каши, которую я варю, есть секретное название. И я его тебе раскрою, только если ты съешь все до последней крошки, – больше не сдерживаясь смеюсь, совсем забыв о том, что расхаживать по чужому дому в колготах и тонкой водолазке неприлично. Но мой саквояж остался в машине Ярцева. И я вдруг с ужасом понимаю, что остальные вещи испарились, хотя я точно помню, что повесила их на спинку, стоящего рядом с кроватью, кресла.

– Я согласна, согласна, – радуется девочка, не обращая внимания на мою панику. Ну не в одеяло же завернувшись, мне идти кашеварить? – Папа, мы будем есть сверхсекретную кашу.

Маришка смотрит мне за спину, и я едва сдерживаю стон. Ну за что? Поворачиваюсь медленно, уже зная, что сейчас увижу издевательскую физиономию нахального монстра.

– Я вот думаю, эти колготки нужно засылать во вражеские армии, чтобы подорвать боевой задор захватчиков. Вера, недостатки надо скрывать, а не подчеркивать, вы лучше других должны это понимать.

На его лице кривится эта вечная ядовитая ухмылка. И мне хочется сквозь землю провалиться, лишь бы не видеть ее.

– Мне нужна моя одежда, – стараюсь звучать ровно, но голос срывается, и я себя за это сейчас ненавижу.

– Слышала, Маришка, твоя няня не Супергероиха. Она жидкий терминатор, – хохочет чертов мерзавец.

– Почему жидкий? – господи, ну зачем я задаю этот глупый вопрос. Только еще больше раззадориваю хама, для которого нет никаких правил.

– Чтоб ты спросила, – хмыкает Ярцев, ощупывая меня прожигающим взглядом.

– Это вы унесли мои вещи? – от злости у меня все таки прорезается голос.

– Палкой бы не притронулся к уродству, – смотрит Макар на меня честными глазами. – Я приказал горничной унести тряпки нашей спящей красавицы и сжечь в камине. Хотел и колготки с вас стянуть, но побоялся, что вы обвините меня в харассменте. А это такое пятно на репутации. Тут можно было бить в барабаны и палить из пушек, пока вы пускали слюни в подушку.

– Пап, ну каша же, – нетерпеливо вертится рядом с отцом Маришка, как маленький спутник, вокруг раскаленной планеты. – Вера мне кашу обещала.

– У нас есть повар. И сегодня на завтрак твой любимый бутерброд с авокадо, – отвлекается на дочь Ярцев, а я снова могу дышать.

– Не хочу, – кривит губки маленькая принцесса и топает маленькой ножкой. И, о чудо, глаза монстра смягчаются, начинают походить на плавящийся янтарь, – кашу, кашу, кашу.

– Вы насмотрелись? – спрашиваю, борясь с адской усталостью. Каждый нерв во мне дрожит от ярости, но пугать малышку вспышкой истерики мне не хочется. – Ваша дочь ждет завтрак. И я пойду сейчас в кухню в чем есть. Представляете, что скажут люди из обслуживающего персонала, что подумают.

Медленно обхожу прищурившегося Ярцева, и резким движением сдергиваю с кресла тонкое покрывало, которое выцепила взглядом из всего интерьера.

– Ух ты, – шепчет Маришка, когда я повязываю тонкий велюр вокруг бедер, на манер парео. – Ты такая «красивишная», как тетеньки из фильмов про королев. Сейчас…

Девочка со всех ног бросается в свою комнату, скрывается за дверью, оставив меня один на один со своим невозможным отцом, который слишком близко, настолько, что я чувствую жар от него исходящий, даже через водолазку.

– У тебя красивые губы, – шепчет Ярцев, скользя взглядом по чертовой плюшевой тряпке. – Я хочу…

– Вы подонок, – хриплю я, делая шаг от этого монстра, заливаясь предательской краснотой. В животе вихрится ураган, в голове мутится.

– Тоже хочу каши. А ты что подумала, бесстыдница?

– Я, я, я… – мое заикание выглядит жалко.

– Вот, – кричит Маришка, огненным вихрем разбивая повисшее в воздухе напряжение. Она вбегает в комнату, и бросается ко мне. – Это мамино. Она мне отдала, сказала, что дешевка. Я не знаю, что это значит, но ты станешь еще «красивше». Бери, у него крылышки, как у тебя были, когда ты за мной прилетела и за капитаном Всесильным. Па, мы же сегодня его заберем от «Веретиринара».

– Ветеринара, – поправляю я автоматически. Но девочке не интересны нравоучения. Она гиперактивна, это видно по резким движениям. И она не спокойна сейчас. Слишком возбуждена.

Мне в ладонь ложится брошка в виде маленького ангела, усыпанная прозрачными чистыми камнями. И что-то мне подсказывает, что это не стекло.

– И вправду похоже, – хмыкает Макар, прищурив свои медовые глаза, в которых сейчас пылает ярость. Неприкрытая, бушующая как морской разрушительный шторм. – Пухлый инфантил с крыльями – просто копия.

– Я не могу это принять, детка, – глажу по голове притихшую девочку. Ее отец зол и раздосадован. Я не знаю причины, но вижу, что ему больно. А все остальное просто бравада. – Но спасибо большое. Важен не подарок, а внимание. И, Макар, Семенович, малышка голодна. Прошу вас все же принести из машины мои вещи, пока я варю кашу. На вашу долю тоже будет порция, вы же хотели.

Выхожу за Маришкой, на негнущихся ногах, и спиной чувствую взгляд мужчины, пробирающий до костей. Эта неделя покажется вечностью, теперь я в этом уверена.

– Ты ведь не уйдешь? – голос девочки дрожит, и в мое сердце впивается игла жалости. – Пожалуйста, не бросай меня, как все. Даже маме я не нужна, а папа… Он хороший, правда, просто очень занятой.

– Ни за что, – тихо шепчу, прижимая к себе несчастного ребенка, уже зная, что теперь точно останусь, вопреки всему. Даже наперекор внутреннему голосу, орущему об опасности.