Глава 7

Макар Ярцев

Я ем кашу и боюсь, что выгляжу как проглот. Сижу за столом и жадно глотаю геркулесово-молочное блаженство, политое желтым растопленным маслом, словно голодный беспризорник. В жизни своей ничего вкуснее не пробовал. Интересно, за что я плачу бешеные деньги повару, который ни разу за все чертово время работы в моем доме не смог приготовить ничего, даже вполовину похожего на стряпню гребаной бабы?

– Умммм, – щурится Маришка, облизывая ложку. И честно сказать, я тоже борюсь с желанием, как в детстве, вылизать тарелку до блеска. – Папа, скажи же как самый вкуснющий торт каша? Вкуснее, чем в Париже. Скажи? А еще Вера сказала, что это полезно. Правда полезно? Как думаешь, капитану Всесильному понравится?

Вера вяло ковыряется в своей порции. Господи, где она только набрала этих уродских тряпок, которые напялила на себя. Саквояж я ей все же принес. И теперь уже жалею. В накидке от кресла она выглядела не так стремно. И куда более женственно.

– Да, – честно отвечаю дочери, ни капли не кривя душой. – Каша очень вкусная. И маленькие девочки очень быстро с нее растут.

– Потому что она супергеройская, – радостный смех Маришки меня успокаивает. Отвлекает от нахохлившейся дурочки, так и оставшейся голодной. – А еще Вера сказала, что она называется Геркулес, как дяденька из мифов. Он был самый сильный на свете. И я стану…

– И красивый, правда Вера? С кубиками пресса, мускулами бога. Вас такие мужчины привлекают? – насмешливо спрашиваю я, но эта потеряшка никак не реагирует на ехидство.

– Вам правда нравится? – встряхивается новая няня моей дочери, словно синица от снега.

– Ну, это варево не такое мерзкое, каким его делала моя мать, – ухмыляюсь, пытаясь прочесть мысли зеленоглазой ведьмы. И каша эта не иначе какое-то зелье. Иначе чем объяснить мое слишком уж благодушное настроение. – С детства ненавижу геркулес.

– Он полезный, и я подумала… – ее губы кривятся от обиды и разочарования. И бог знает, какие мысли бродят сейчас женской голове. – Маришке понравилась каша. Бутерброд на завтрак не самое правильное питание для малышки. Даже с авокадо.

– Господи, зачем я приволок ваш саквояж? – злиться на эту растыку сегодня у меня не получается. Зато очень хочется спать, наевшись вкусного геркулеса. – Где вы взяли этот свитер? В секонд-хенде «Все для бородатых бардов»? Я даже удивлен, что вы предпочли саквояж, а не рюкзак с палаткой и запасом сухпайка на неделю.

– Вы правы, – кончик ее носа краснеет, и меня это жутко заводит. – Я хотела взять рюкзак вчера. Просто его не нашла быстро. А свитер этот мой любимый. И вообще, какое вам дело в чем я хожу?

– Наверное потому, что он скрывает фигуру. Я прав? Только, дорогая, ни один Геркулес не поведется на закутанного в плащ-палатку бегемота, – ухмыляюсь, наконец пробудив в чертовой зеленоглазой глупышки проблески злости. Вдыхаю носом тонкий аромат ярости, и плыву от острого удовольствия. – Ну же, опрокиньте мне на голову вашу тарелку с остывшей вкусняшкой. Вы же готовы?

– Не дождетесь, – кривит губы Вера, отворачиваясь от меня. Собирает со стола пустые тарелки с такой прямой спиной, что кажется ненастоящей. Манекеном размера фулл сайз.

– Пап, я готова ехать за Капитаном Всесильным, – прерывает поток бессвязного идиотизма Маришка. – Мы же ему купим подарки? Всем, кто лежал в больнице положены сюрпризы. Ты сам говорил, помнишь? А, кстати, ты Вере сюрприз дарил уже?

– Я куплю ей вещмешок, – хохочу, вытирая салфеткой усы от какао, с мордашки моей девочки. – И десять томов бардовских виршей. Вера, как вам идея?

– Прекрасная, – кривит губы в улыбке «булка», прожигая меня взглядом. – Взамен я подарю вам игрушечную рыбу.

– Это еще зачем? – мне даже интересно, чем закончится этот поединок. У девки явно есть зубки, которые она усиленно прикрывает розовым бантом.

– Будете упражняться на ней в остроумии. И кстати, в игре на нервах меня не победить даже вам. Я могу подарить вам самоучитель по этому увлекательному действу.

– Она наверное зачитан до дыр? – недовольно бурчу я, чувствуя, что в этот раз последнее слово остается за гребаной «булкой».

Спина у Веры прямая. Будто аршин проглотила. Пучок этот уродский старушечий на голове. Она намерено себя уродует. Но зачем? Что произошло в ее жизни, что так ее тряхануло. Надо бы выяснить. Сегодня же позвоню начальнику охраны, пусть соберет досье. Я смотрю вслед женщине, уводящей за руку мою дочь, и не понимаю, что чувству. Эта толстая дурища отчего-то стала занимать слишком много места в моих мыслях, в моей жизни, в моем доме. И Маришка скачет радостным щенком, я наверное впервые в жизни вижу свою дочь настолько живой и счастливой. Почему? Как чертовой бабе удается делать этот дом нормальным одним своим присутствием? Точно ведьма. Зеленоглазая чертовка.

Телефон оживает в кармане. Я смотрю на дисплей, и кажется, что мне на шею накинули удавку ярости, сжимающуюся, словно ледяной питон вокруг моей шеи.

– Ну как ты, братишка? Завалил толстуху? – голос Бориса, искаженный расстоянием сочится патокой. – Алмаз бьет копытом в ожидании нового стойла?

– Копытом пока бьешь только ты, – рычу я, не в силах совладать с разрушительной злостью. – Только у тебя, Боря, они раздвоенные, как у черта. Кстати, Гогену я подготовил место в комнате для прислуги. В той, где спала сегодня баба. Надеюсь ты не потребуешь с меня вымазанную ее кровью простыню?

– Мне будет достаточно фотографии, дружище, – больше не смеется Борюсик. Ему явно не понравился тон нашей беседы. – Я люблю рассматривать спящих пухляшек одетых в костюм Евы. Или раздетых, как там правильно? Они такие беззащитные, правда?

– Да ты извращенец, – хмыкаю, но затея мне не нравится совсем. Одно дело просто приручить бабу, другое – втоптать ее в дорожную пыль. – Я не знаю, смогу ли вывезти такое зрелище. И кажется это уголовно наказуемое деяние, отправлять фото голых баб без их ведома третьему лицу.

– Не строй из себя чистенького, Ярцев. Ты такой же кусок дерьма, как и я. Нет, еще хуже. Ты согласился сломать постороннюю бабу за размалеванный кусок холста. Так что, еще неизвестно, кто из нас больший извращенец. Алмаза могу забрать хоть сегодня, раз всесильный Макар Ярцев превратился в соплю. Так и скажи, что обделался и отступись уже.

– Хрен тебе, а не мой конь. Ты прав Боб. Я монстр, мне это нравится. Но я подонок для всех, так что не расслабляйся. Игра штука тонкая, кто его знает, как все обернется.

– Ну, слава богу, а то я уж подумал, что и ты на светлую сторону перешел. Но обидно, конечно. Стойло-то я подготовил уже…

– Да пошел ты, – рычу я и с силой бросаю телефон в стену, под испуганным взглядом повара.

– Прибери тут, – рычу, отшвыривая стул, на котором сидел. В глазах плывут радужные круги. Чертова Вера, ну на кой черт она приперлась в гребаную жральню Борюсика? Проклятая дура. Сама виновата.

Вера

– А потом мы купим Всесильному домик, миски, туалет и мышку. Так папа сказал, – стрекочет Маришка возбужденно, и загибает пальчики, перечисляя все блага, что скоро свалятся на голову мелкого найденыша, еще вчера отдававшего богу душу на улице.

Я сижу привалившись спиной к неудобной диванной спинке и рассматриваю интерьер ветеринарной клиники: белые стены, белая мебель, белый пол. Все белое, разбавленное металлическим блеском хрома и картинками с изображением жизнерадостных «кошечек-собачек» заключенных в стеклянный плен дорогих фоторамок. Холл лечебницы больше похож на фойе современного дворца, и пахнет в ней не страданиями четвероногих, а дорогим ароматизатором, кофе и роскошью. Как и все, что окружает Макара Ярцева. Этот мир чужой для меня, а Маришка чувствует себя прекрасно.

– А у тебя был когда-нибудь котенок или песик? – интересуется она, болтая ножками, обутыми в смешные угги, усеянные блестящими каменьями.

– Нет, – дергаю плечом. Не было у меня никого. Мама запрещала в детстве. У Славки была аллергия, когда мы начали с ним встречаться, во время беременности я боялась токсоплазмоза. А потом… Потом я боялась, что не смогу подарить спокойствие и безопасность даже животному. Что просто не справлюсь с ответственностью, и несчастный усатый-полосатый просто не выживет рядом со мной. Но разве можно все это рассказать смешной малышке, сидящей рядом в ожидании своего питомца.

– Жалко. Я не умею воспитывать котиков, – вздыхает Маришка, – а ты умеешь? Ну, котиков же легче, чем детишек воспитывать? Ты же детишек-то умеешь же? Вер, у тебя есть ребенки? У всех же тетенек есть, и у тебя должен. Ты чего, плачешь?

Слова девочки заставляют меня вздрогнуть. В груди начинает жечь застарелая боль, ищущая выхода. Я снова заталкиваю ее глубоко-глубоко, лишь бы не напугать малышку своими слезами, не травмировать.

– Я неправильная тетенька, – вымученно улыбаюсь я, прижимая к себе рыжее счастье. Чужое счастье, к сожалению. – У меня нет детей.

– Теперь у тебя есть я, и папа, и капитан Всесильный, – гладит меня по руке доверчивая куколка. Нет у меня никого. И я даже не представляю, что буду делать через неделю, когда Ярцев выгонит меня в мою пустую квартиру и такую же бесполезную жизнь.

– Ура! – кричит Маришка, срываясь с места, будто кудрявый метеор. – Папа, дай, дай мне его. Это мой котик.

Ярцев стоит возле регистратуры, похожей на космический корабль, и улыбается губастой длинноногой красотке в белом халате, едва прикрывающем шикарные бедра. Она выше его на полголовы. И каблук у ветеринарши настолько головокружительный, что если бы я нацепила такие на свои лапы, у меня бы развилась еще одна фобия – боязнь высоты.

– Маришка, стой, – зову я воспитанницу, на космической скорости несущуюся к, распустившему павлиний хвост, отцу. – Некультурно прерывать беседу взрослых.

– Некучто? – как вкопанная застывает малышка.

– Некультурно, неправильно, – запыхавшись отвечаю я, стараясь не смотреть в сторону флиртующего мерзавца, держащего в руке переноску с Маришкиным котенком.

– Неправильно так долго с чужими тетьками разговаривать. Улыбается еще, – супится девочка, и я вдруг понимаю, что она ревнует. – Смотри какие у нее брови, как гусеницы и вообще тетька эта мне не нравится. Я хочу другую маму, не такую.

– Подожди, какую маму? – непонимающе спрашиваю я.

– Ну смотри, у всех мамы есть. А у меня нету, потому что она нас бросила, – вздыхает взросло маленькая девочка, и у меня сердце пропускает удар. – Даже у Юльки с танцев мама есть, и бабушка старенькая. Она ее встречает. А меня только няни. А девчонки говорят, что я неполноценная. Вот. А если папа обженится, то у меня будет мама, как у всех. А Юлька сказала, что у меня будет злая мачеха, как у Золушки. И она меня скормит дракону.

– Эти девчонки глупые и завистливые, – перебиваю я поток детской обиды. – Твой папа никогда не сделает тебе плохо, поверь.

Я говорю уверенно, но сама не верю в свои слова. Сейчас мне хочется подойти к Ярцеву, излучающему столько обаяния, что можно решить, что он душка и милаш. Подойти и дать ему по прилизанной башке чем-нибудь тяжелым. И он видимо чувствует мое настроение, потому что оборачивается и смотрит прямо мне в глаза, с превосходством и насмешкой.

– Слушай, Вер, а может ты моей мамой станешь? – спрашивает с надеждой Маришка, дернув меня за руку. Мне кажется, что я до земли сгибаюсь от этого простого детского простодушия. Как бы я хотела быть ее мамой. Все бы отдала на свете. – Я с папой договорюсь.

– Это невозможно, – шепчу, словно в глубины ада проваливаясь. – Он меня не любит.

– Полюбит. Вот увидишь. Но ты же согласна? Правда же? Еще как в тебя папа влюбится. Я его попрошу.

– Так не бывает, детка.

– А у нас будет, – притопывает ножкой принцесса, привыкшая, что все до единого ее желания исполняются. – А сейчас, я тебе покажу, как надо правильно себя вести неправильно.

– Что ты задумала? – напрягаюсь, наблюдая за расслабленно шагающей в сторону воркующих голубков, малышкой. – Мариш.

– Спокойно. Я мильен пятьсот раз так делала, – личико ребенка озаряет хитрющая улыбка. – Вера, я пить хочу.

– Сок будешь?

– А у тебя какой? – приподнимает бровку девочка.

– Томатный, – выдыхаю, нащупав в сумке коробочку с напитком.

– Самое оно, – кивает Марина.

Я даже среагировать не успеваю. Только слышу, что медичка диктует Макару номер своего телефона, а он заносит его в контакты смартфона. Дочь Ярцева врезается в красавицу на полной скорости. Алое пятно, расплывается на белоснежной ткани халата в самом интересном месте, прямо спереди. Холеное лицо девушки искажает гримаса ярости и отвращения. И мне кажется, что сейчас она отвесит Маришке затрещину. Но женщина справляется с собой. Переводит полный ненависти взор восхитительно огромных очей, обрамленных пушистыми ресницами на меня.

– Ты, толстая дура? Кто вообще впустил нищебродку в клинику? У нас дорогое заведение. Если не можешь смотреть за своим выродком…

– Это дочь вашего кавалера, и на вашем месте я бы была более сдержанной в словах. Но, я не на вашем месте, к счастью, потому что сейчас вы упустили офигенный шанс, – взяв себя в руки, криво улыбаюсь я, с удовольствием наблюдая, как сдувается нахалка. – Макар Семенович, Маришка хотела забрать кота, устала ждать. С вашего позволения мы возьмем переноску и пойдем в машину. Девочке не надо смотреть на то, как вы брызжете мужественностью перед дамой в халате размером с почтовую марку. Простите, впредь я буду покупать сок другого цвета, и следить за малышкой более пристально. И еще, номера телефонов есть на визитках клиники. Думаю, что Капитан Всесильный не будет против, если его будет пользовать более воспитанный лекарь.

Выхватываю из руки Ярцева переноску, желая скорее унести ноги, пока он не отмер. Бежать таща ношу и девочку тяжело, но внутренние ресурсы организма буквально орут о том, что надо спасаться.

– Вера, подождите, – слышу уже возле выхода из клиники. Маришка шагает рядом, не спуская блестящих глазенок с переноски, которая оказалась очень тяжелой. Я еле волоку пластмассовую красотищу цвета майской лазури, в которой по-барски спит разомлевший котофей. Голос Ярцева звучит совсем рядом. Догнал, он меня догнал и сейчас четвертует, колесует и на косточках моих поваляется. – Вам же тяжело?

– Ничего, справлюсь, – вредно бухчу я, хотя уже не чувствую руки.

– Не идиотничай, – шипит Макар мне в самое ухо. – Вот уж не думал, что ты такая вредная и шустрая.

– Вера не вредная, – голос Маришки звенит. И мне это не нравится. Каким бы не был ее отец, она должна поддерживать именно его, а не глупую няньку, не сумевшую уследить за ребенком. – А та жаба уродская вредная, с которой ты смеялся. Пусть теперь стирает свой халат, бабка-ежка ведьмячья.

– Нельзя так говорить про взрослых, – тихо стону я, стараясь не поворачивать голову в сторону Макара Семеновича, который сейчас, я уверена, кипит как самовар.

– Ну, почему же? Иногда можно. Маришка, если ты добежишь до машины быстрее чем за пятнадцать секунд, заедем в бургерную, и еще, я куплю тебе упаковку гранатового сока. Он не отстирывается, лучше томатного, – громоподобно хохочет этот несносный тип, которого мне не светит понять никогда. Маришка громко вереща уносится, а этот наглец и не думает засекать время. Он чувствует сейчас, что его жертва, то есть я, в полной его власти. – Вы, Вера, были прекрасны, когда защищали мою дочь. Я даже подумываю увеличить ваш гонорар. Ровно вполовину.

– Надеюсь за это вы не потребуете мою голову на блюдечке?

– Нет, мне нужно от вас кое-что другое, – он буквально выдирает из моих пальцев переноску, из которой тут же раздается мяуканье. – У вас есть красивая ночнушка? Красивая – значит не похожий на танковый чехол кусок тюля. Или вы предпочитаете бязь, а может ситец? С вас станется.

Его насмешливый взгляд мне не нравится. Так смотрят хищники на глупую, загнанную в угол жирную антилопу.

– Я предпочитаю не обсуждать мое нижнее белье с начальником и отцом моей воспитанницы, – фыркаю, как лошадь, сдувая с лица непослушную прядь, снова выбившуюся из прически. – Не старайтесь казаться еще большим козлом, чем есть на самом деле. Больших не бывает уже просто. Я сплю в пижаме. В трикотажной, с розовыми овечками и в носках. Но меня пугает наш разговор. Так что гонорар свой засуньте знаете куда? Этой, томатной выдре в кружевное декольте.

– Да ты мегера. Вера – мегера, – Макар ухмыляется по-волчьи, скалит белые зубы, от чего мои ноги становятся ватными. – Кстати, за козла ты мне ответишь. Я ведь говорил, что ненавижу строптивых толстух.

– А я просила соблюдать субординацию. Вы же не делаете этого? – обреченно блею я, уже понимая, что спать сегодня я не буду. Слишком странные вопросы задает серый волк.