Глава 29. Майя

Я захлопываю рот, резко свожу колени и прижимаю руки к груди, чтобы прикрыть футболку, которую этот придурок всё-таки порвал. Поднимаю взгляд, встречаюсь с такими же, как у меня глазами.

Из груди вырывается судорожный вздох. Стыдясь собственной реакции, дёрганым движением вытираю слёзы. Даже не заметила, что плачу.

– Андрей Михайлович, вы всё не так поняли, – решается Марат, хотя на его месте я бы заткнулась и не отсвечивала.

Отец переводит задумчивый взгляд с меня на него, кивает, и верзила – тот, кто держал оружие, вздёргивает Марата вверх.

– Клянусь, я бы ни за что…

– Конечно, – спокойный сильный голос отца и никакого намёка на недовольство. – Ты просто радовался, что моя девочка нашлась. Поэтому и ширинка расстегнулась.

Физиономия Марата вытягивается, а мне легко уже оттого, что больше я ничего не должна. Ему точно нет.

Аккуратно слезаю со стола, в два удара сердца укутываюсь в куртку, застёгиваю её под горло.

– Это просто… просто…

Ну да, если от всего остального Марат мог отмазаться, то от расстёгнутых брюк вряд ли. Я всё рассчитала правильно.

– Радость, – кивает отец, улыбается… и с размаха точным и сильным ударом доламывает Марату нос.

Мои глаза шире уже просто не распахиваются. Ахнув, я прижимаю ладони ко рту.

Нет, избиение, конечно, планировалось. Гаду должны были отлиться Мышкины слёзы, да и удар Кота надо было замаскировать чем-то посерьёзней. Чтобы стало не понять кто и куда бил и бил ли вообще. Но что отец сам, собственной рукой…

– Ещё раз приблизишься к моей дочери, – тем же ровным тоном продолжает он, пока вытирает руку поданым одним из верзил платком, – и оторву хозяйство. Вместе с головой.

Отец кивает своим людям и Марата отпускают. Он валится на пол, зажимая нос и ему достаётся ещё десяток пинков уже от тех, кто умеет доставить такое удовольствие профессионально.

– Мы друг друга поняли?

Не уверена, что Марат в состоянии говорить. Отец это тоже, похоже, понимает.

– Кивни, если понял.

Дёрганый кивок едва видно, но он есть. И отец мгновенно теряет интерес к человеку, которого совсем недавно хотел назвать сыном. И это греет мне душу наравне с местью, которая оказывается чересчур холодной, но от этого не менее сладкой.

Отец тем временем подходит ко мне. В глаза не смотрит, с ног до головы оценивает мой вид. Вряд ли презентабельный, но по его лицу не понять. Хотя что я, вообще, могу понять, если даже в собственных чувствах не разбираюсь. Потому что, с одной стороны, я всё ещё его ненавижу. За Марата. За то, что не нашёл. За то, что предал. С другой… с другой – он всё ещё мой отец. Единственный близкий человек, который остался после смерти мамы, которую я даже не помню.

«А как же Кот?», – подкидывает предательское подсознание, и я вздрагиваю.

А в следующее мгновение меня укрывает пиджаком с чужого плеча. Окутывает родным запахом, от которого свербит в носу. Больше того, мой вечно занятой и суровый отец обнимает за плечи, на мгновение крепко сжимает. Его рука на мне подрагивает, это я замечаю только сейчас.

А после выводит из кабинета, этажа и здания под гробовую тишину, которой обычно не добиться в этом пчелином улье.

Мы молчим, пока рассаживаемся по машинам – мы в одну, верзилы во вторую, кто-то ещё в третью. Молчим, пока едем сквозь центр города. Молчим, когда проезжаем через ворота, которых я не видела около двух лет. Также молча отец берёт меня за руку, выводит из машины и ведёт в дом.

В дом, где из всех щелей выглядывают люди, которых я помнила по другой жизни. Кто-то утирает слёзы платком, кто-то хмурится, у кого-то в глазах океан любопытства.

А мне плохо. Больно и горько, но причина не находится. Не то чтобы её не было, просто какая из всех них основная – вот в чём главный вопрос.

Пока я думаю, отец приводит меня в мою старую спальню. Здесь ничего не изменилось, будто я вышла из неё пять минут, а не два года назад. Раскрытый ноутбук так и лежит на столе, постель смята – я валялась на ней перед тем, как спуститься к гостям. На полу – мягкие тапки, у стола сумка, а на кресле-мешке – открытая на середине книга.

Вот только не отпускает ощущение, что прошло не два года, а двадцать лет. Я уходила отсюда девчонкой, которая надеялась, что её найдут, вернут и будут долго извиняться. Пришла – той, которая выжила, разочаровалась и…

Нет, о нём я думать не буду.

Отец тем временем проходит внутрь комнаты, усаживает меня на край кровати. Медленно оглядывается, словно впервые всё это видит. А после наклоняется, легко целует в лоб и оставляет меня одну, закрывая за собой дверь.

Одну в своей и одновременно не своей спальне.

Криво улыбаюсь, провожу пальцем по тумбе.

Пыли нет, значит, здесь всё-таки прибирались. Ждали? Надеялись, что вернусь? Усмехнувшись, я заваливаюсь набок как есть – в разодранной Маратом футболке, купленной Котом куртке и в отцовском пиджаке. Подтягиваю к себе подушку, закусываю угол.

И задыхаюсь первым в череде отчаянных, истерических, но беззвучных всхлипов.