Глава 5 · — долетишь, напиши!

— Слушай, а ты в лесу вообще ориентируешься? — запоздало спрашиваю я, разглядывая сплошной лиственный занавес, в который мы только что нырнули без оглядки.

— Более-менее, — помахал пальцами в воздухе Гриша. — Я больше привык к степи.

— Ну в степи ориентироваться много ума не надо, — фыркаю. — Там же нет деревьев.

Некоторое время бредем по утоптанной тропе. Сворачивать не хочется, но нужно. Вряд ли на освоенной территории можно встретить зверя.

— А где вообще этот перекрёсток внешних энергетических потоков?

— Не знаю, да. Он всё время плавает вокруг Южного Парка. Но перекресток большой, мы можем уже в нем ходить, — Гришка вздыхает и достает из кармана охотничий нож. — Надо углубляться в нехоженые места. Звери не тупые. Либо они избегают тропы…

Лесной шум перекрывает жуткий утробный рёв.

—…либо здесь охотятся, — заканчивает Гриша и поворачивается ко мне. — Ты вообще как, справишься со зверем?

Хотел бы я знать. Даже на котятах не пробовал. Ну только лишь выпал шанс покружить стаю голубей перед окном. Маневренность страдала, но в целом неплохо вышло.

— Должен.

— Блин, это не вселяет уверенности.

— А куда деваться? Давай пробовать.

Между тем звериный рев только усиливается. Уже доносится и топот тяжелых ног. Что там за махина прет? Совсем скоро мы узнаем.

Ветви раздвигаются, и к тропе прыгает здоровая лысая обезьяна. Коротконогая, с необычно мощными руками. Слюнявая пасть раскрыта, наружу торчат множество желтых клыков.

— Откуда в России обезьяны? — восклицаю я, невольно отступив на шаг.

— Это зверь! Видишь рога! — И, правда, на затылке у твари что-то растет. — Этот вид очень опасен! Мочи ее, Даня!

Мочить? Вообще-то я телепат, и то пока лишь по части внушения. Как он это себе представляет? Заставить ее долбануться головой о дерево? А идея!

Обезьяна водит мордой из стороны в сторону, широкие ноздри раздуваются, затем замечает нас. С ревом бросается, оскалив жуткие клыки.

Выпускаю мозговые импульсы. Ментальные щупы моментально переносят меня в голову зверя. Здесь ничего не понятно, всё накрыто волной кровожадного инстинкта. Но делать что-то надо. И быстро! Тварь уже совсем рядом.

И я сношу всё к чертям. Объёмной психической волной сбиваю все чувства и инстинкты в одну кучу и утрамбовываю это мощным прессом.

Реакция твари не замедляет себя ждать.

— Р-А-А-А-А-А!

В этом вое звучит всё: и боль, и ярость, и голод, и жажда самки, и непреодолимое желание посрать. Обезьяна сходит с ума, желтые глаза стекленеют, она хватает себя за уши и с треском тянет их в стороны. И тут же начинает носиться кругами, бешено махая руками. Нам с Гришкой приходится отбежать, чтобы не попасть под здоровые кулаки твари.

— Что ты с ней седлал⁈ — в ужасе кричит Гриха.

— Спроси, что полегче, — я не отрываю взгляда от того, что натворил.

Обезьяна сбивает кулаками листья с ветвей, орет и мечется. Истошные вопли не затихают ни на секунду.

— Успокой ее! — в глазах Гриши отчетливый страх. Безумное чудовище напугает кого угодно, не то, что ребенка.

— В моменте не смогу, — я же спокоен, в прошлом мире видел тварей и поопасней. — Ну нахрен! — Хватаю казаха за руку и оттаскиваю его в заросли, прочь с тропы. — Уходим, пока она нас не прибила.

Гриша приходит в себя, и мы ускоряемся. Заросли заслоняют обезьяну, через три минуты стихает ее вой, приглушенный деревьями. Мы останавливаемся, чтобы отдышаться.

— Фу-ух, слушай, а мясо этой обезьяны полезно для Дара? — спрашиваю Гришу.

— Нет, это бигус, ерунда. Потому он и дошел до нашего города. Дворяне, сражающиеся у Аномалий, просто не заинтересовались им. Далеко не всех зверей стоит есть.

— Я-ясно… — протягиваю я и смотрю за спину Грише. — А вот эту зверушку стоит?

Казах тут же оборачивается. На нас смотрит маленький зеленый карапуз. При движении Гриши он склоняет набок голову, похожую на крокодилью, и раскрывает небольшую вытянутую пасть:

— Кла-кла-кла…

— Что это такое? — удивляется Гриша.

— Ты меня спрашиваешь? — в свою очередь удивляюсь я. — Я в зверях не смыслю, это у тебя родовая библиотека под рукой.

— Такой особи в нашей энциклопедии нет. Вообще он на детеныша смахивает.

— Но гнезда поблизости не видно, мамы его тоже, — оглянувшись, я подхожу к зверушке. Монстрик клацает маленькой пастью:

— Кла-кла-кла-кла.

Выглядит как прямоходящий крокодильчик ростом с кошку. На спине пара маленьких крылышек. Он ими шевелит, но не взлетает. Я залезаю малышу в голову. Мыслей, понятно, нет, как и у бигуса, ощущаю только одну эмоцию. Голод.

— На худой конец, можно в приемник сдать, — задумчиво говорит Гриша. — Там и подскажут, что это за вид. Правда, часть туши придется сдать, но остальную себе оставим…

Звук разрываемой упаковки печенья прерывает его размышления вслух.

— Кушай, зубастик, — бросаю печенье крокодильчику. Монстрик, ловко поймав лапками овсяный круг, начинает хрустеть им. — Похоже, он не хищник. Ест овес.

— Зачем ты его подкармливаешь? — возмущается Гриша. — Нам же его убивать.

— А у тебя рука поднимется на малого? — бросаю еще одно печенье тянущему лапки крокодильчику. Тот жадно хрустит добычей. — У меня вот нет.

— Как же ты собирался охотиться? — уставился на меня Гриша. — Если весь такой сентиментальный.

— Дело не в сентиментах, — усмехаюсь. — А в неоправданном вреде живому существу. Если бы я точно знал, что мясо зубастика полезно для моего Дар, это одно. А мы ничего не знаем. Вдруг он бесполезен, все равно убьем?

Гриша задумчиво глянул на нож в своей руке, потом перевел взгляд на зубастика. Монстрик требовательно смотрел на меня большими желтыми глазами, пока я не кинул еще печеньку.

— И что делать? Оставить его? А вдруг мясо полезное?

Я почесал подбородок.

— Возьмем с собой. Он маленький, в рюкзак поместится. А после уроков съездим в приемник и уточним.

— После уроков? Предлагаешь таскать с собой по школе живого зверя?

— А что остается? Приемник на другом конце города, еще неизвестно сколько там пробудем. Если сейчас пойдем, прогуляем все уроки, и потом нам влетит.

— Но он же будет шуметь, — Гриша указал на громко чавкающего зубастика.

— Я внушу, чтобы сидел тихо.

Гриша насупился.

— Не нравится мне это.

— Ну тогда убей его сам, — хмыкаю. — Я не буду, так как не вижу в этом смысла. Тем более сейчас лето — мертвый зубастик быстро испортится в рюкзаке, тогда нас в школе точно раскроют по запаху из твоего рюкзака.

Гриша выпучивает глаза:

— А чего это сразу моего?

— Я не буду таскать мертвого, только живого. По уже высказанным причинам.

Казах качает головой.

— Рассуждаешь, как матерый охотник.

— А сам только что меня в сентиментах обвинял, — усмехаюсь. — Ну что решил?

— Хорошо, таскай его в рюкзаке, — пробурчал Гриша. Он заходил по сторонам, рассматривая поляну, где мы оказались. — Мамы вроде его нет. Откуда он вообще выпал?

Вопрос риторический, конечно. Некоторое время я занимаюсь тем, что закармливаю зубастика досыта. Вся пачка печенья уходит на этого проглотыша. Затем посылаю мысленный приказ крепко уснуть, зверек тут же позевывает и, улегшись на траву, слипает глазки.

Я осторожно убираю зеленого зубастика в рюкзак. Выглядит он мило, жаль будет такого убивать. Даже, с какой-то стороны, хочется, чтобы он оказался не из «полезных зверей».

— Будем еще охотиться? — спрашивает Гриша.

— Думаю, мы не готовы, — вздыхаю. — Ситуация с той гориллой показала, что я еще плохо управляю зверями.

— Согласен, бигус нас чуть не прикончил, — кивает казах. — Тогда выбираемся в город.

Спустя полчаса мы выходим в Южный Парк через другую окраинную улицу. Солнце уже поднялось достаточно, полно прохожих и машин на дороге. До самой границы района мы добираемся спокойно. Больше никаких гопников не пристает, что порадовало. А дальше вызываем такси и едем в школу.

— Недолго таскались. Даже на первый урок успеем, — Гриша смотрит на наручные часы.

Я киваю.

— За такси буду должен.

* * *

Сегодня «блюдо дня» перловка и нет, не перловый суп, слава тебе господи, а куриный бульон с яйцом. Вполне съедобно, даже вкусно. К нам с Гришей за стол прошлые парни не подсаживаются. Обходят стороной с грустными минами. Очень уж грустными.

— Чего это они? — удивляется Гришка.

— Похоже, родители запретили общаться с глупым телепатом, у которого не хватает ума не цапаться с Соколовыми, — сделав предположение, зачерпывую ложкой суп.

— Ты, правда, не блещешь инстинктом самосохранения, — подмечает Гриша.

Хм, а казах прав. Наверное, наследие прошлой жизни. Там, если не рисковать, сдохнешь с голоду.

С возмущенным шуршанием пробуждается зубастик, из рюкзака звучит тихое, но требовательное:

— Кла-кла…

Прикасаюсь к его сознанию ментальным щупом. Опять хочет есть. Вот же вечно голодное чудовище.

Можно запросто его снова погрузить в сон, но вроде никто за нами не наблюдает, мы сидим в дальнем углу. Я макаю кусок хлеба в суп, затем сую в карман рюкзак.

— Кла-кла-кла, — издает довольный звереныш, принимая угощение.

— Ты зачем это сделал? — резкий голос заставляет меня подскочить на месте.

Напротив встала Соколова с подносом в руках. Она сдувает с лица упавшую челку и одаривает меня подозрительным взглядом.

— Что это? — я делаю непонимающее лицо. Одновременно погружаю зубастика в сон, чтобы не чавкал. — Вы специально не договариваете, Светлана Дмитриевна? Приглашаете в гости к себе в голову?

— Хм, Вещий, обойдешься. Мне поставили новые щиты, лучше прежних, — раздраженно фыркает Соколова.

— Хотите проверить их? — насмешливо усмехаюсь.

Она вздрагивает.

— Так зачем ты сунул хлеб в рюкзак? — сощуривает глаза.

Жаль, не получилось перевести тему.

— Ну вы будто не знаете, что я происхожу из бедной семьи простолюдинов, — наигранно вздыхаю. — Зачем же вы тыкаете меня лицом в мою бедность?

Поджав губы, отворачиваюсь. Гриша смотрит на Свету с упреком:

— Некрасиво поступаете, сударыня. Очень некрасиво. Бедность — не порок.

Порозовев, Соколова возмущается:

— Да он же прикидывается! Ничего он не обиделся!

Казах делает задумчивое лицо.

— Км, странно, а я думал, что вы — пиромант, а не телепат. — Ха, молодец Гриха, здорово ее побрил.

Света сжимает поднос и, поломавшись, вздыхает:

— Ладно, я приношу извинения за нескромный вопрос. — И неожиданно садится с нами за стол, прямо напротив меня.

Я чуть слюнями не брызгаю — так аппетитно выглядит лазанья на подносе Соколовой.

— Ты не перепутала стол случайно?

— Нет, — угрюмо сообщает. — Сам должен всё понимать, Вещий.

Берет ножик с вилкой и принимается за еду. Режет лазанью на мелкие кусочки и молча ест, не отрывая сердитого взгляда от моего лица. Будто мысленно полосует мою физиономию на полосы ветчины.

— О чем она, Даня? — спрашивает Гриша, у которого брови тоже вверх взлетели от произошедшего.

Я вспоминаю вчерашние слова Дмитрия Соколова. «Моя дочь учится с тобой в одном классе…я надеюсь, что, если вдруг что-то произойдет, совесть тебе не позволит стоять в стороне».

— О поручении ее папочки, — с трудом преодолеваю раздражение. — Слушай, но речь же шла только о помощи в случае возникновения опасности.

— А ты успеешь ко мне подскочить, если будешь шляться в отрыве от меня? — фыркает Света.

Я откидываюсь на спинку стула и ничего не говорю. Бред какой-то. Во-первых, что с ней может произойти в стенах школы? Здесь есть своя служба безопасности, а другие ученики к Соколовой и подойти не посмеют. Во-вторых, у меня появилось смутное подозрение, что разговоры о безопасности — полная туфта, и за ними прячется какой-то скрытый умысел. Только какой может быть резон держать рядом со мной Соколову? По логике, наоборот, должны были мне сказать, чтоб я держался подальше и не отсвечивал.

— А тебе что вообще может угрожать-то? — спрашиваю Свету, которая почти закончила с лазаньей.

— Много что, — она сразу обрезает. — Я ничего тебе не скажу, так и знай.

— Тогда и на защиту нормальную не рассчитывай. — Не остаюсь в долгу.

— Я и не рассчитываю, — передразнивает она меня. — Это отец решил. Моя бы воля — рядом бы не сидела.

Стоит заметить, что всё это время на нас таращилось полстоловой. Ну ладно не пол, но наш и параллельные классы точно. По рядам одноклассников проносились шепотки и восклицания: «Смотри, с кем сидит Соколова!»

А на математике происходит совсем сумасшедший инцидент. Мягко говоря. Вообще, я мог бы догадаться, что события могут привести к этому исходу. Но не догадался — и получил смертельный риск для жизни.

Математичка одновременно еще и наша классная. Когда начинается урок, она оглядывает учеников строгим взглядом из-под квадратных очков.

— Неумова, поменяйся местами с Вещим.

— Зачем⁈ — одновременно восклицаем мы с соседкой Соколовой. Только Светка хмуро молчит — без радости и удивления, но покорно.

— Приказ директора, — рявкнула классная. Она с нами не церемонилась. — Не задерживайте урок.

Приходится забрать свои пожитки и пересесть с любимой Камчатки на передовую фронта. По пути удостаиваюсь злобного взгляда идущей мимо Неумовой. А когда сажусь, на меня так же смотрит и Соколова.

— Ты-то чего меня пилишь глазами? — бросаю ей. — Чей папа всё устроил?

— Это твоя телепатия дурацкая виновата, — шипит Света.

— Первая парта, тихо! — оглушительно рявкает учительница, и мы замолкаем. — Вещий, к доске. Реши квадратное уравнение.

И начинает диктовать, хотя я еще даже не подошел. Поправив рюкзак, висящий на спинке стула, я встаю. Мысленно проверяю, как спится зубастику. А то шума будет, если проснется. Драконий детеныш в послеобеденной отключке, ему снится что-то мягкое и вкусное. Не овсяное печенье ли?

— Вещий, не отвлекайся! — кричит наш Цербер. — Ищи «игрек»!

— Да, уже в процессе, — бормочу, малюя мелком столбик решения.

— ВРА-А-А-А-А!!! — Чудовищный рев бьет по барабанным перепонкам.

Весь класс сотрясает звуковой волной. В дальнее окно врывается огромное нечто. В дожде из осколков сверкают крылья, размером с паруса яхты олигарха. С лязгом захлопываются мощные челюсти, словно решетка на крепостных воротах. Блестит зеленая чешуя. На брюхе чудовища болтается материнская сумка, как у кенгуру.

В очертаниях зверя невозможно не узнать сходство кое с кем.

За зубастиком пришла его мама.

Дети в ужасе вскакивают и бросаются к двери. Но не все. Кого-то парализует, как например, Соколову. Ее будто приковало к стулу. Сидит и хлопает глазами.

Дракониха вертит головой, раздуваются ноздри на крокодильей морде. Она замечает несущегося мимо Гришку, хочет цапнуть его за голову, уже и клыки показались.

Я сжимаю пальцами правый висок и выстреливаю психической волной. Дракониха тут же отворачивается от Гриши и снова ведет носом. Медленно делает к доске шаг, второй, третий.

Зубастик! Она чует его по запаху.

Я бросаю взгляд на свой рюкзак на пустом стуле. Рядом сидит застывшая Соколова. Дракониха шагает прямо к ней.

— Света! Живо убегай оттуда!

Соколова хлопает глазами, выходя из ступора. Девочка прослеживает за моим взглядом, я как раз смотрю на рюкзак.

— Вещий…Даня… — лепечет она и неожиданно хватается за мой рюкзак, как утопающий за лиану.

Что⁈ Зачем ты это сделала⁈ Отпусти и беги нахрен, да хоть бы и в мужской нахрен!

— Нет! Брось его! Вали в коридор!

Но Соколова крепко вцепилась в лямку, аж костяшки побледнели.

— ВРА-А-А-А-А-У!

Дракониха срывается с места, расправив крылья. Толстые ноги отталкиваются от пола, зверюга пролетает над партами, цепляет передними лапами Соколову вместе с рюкзаком и врезается в окно. Дрязг. Брызгает на пол разбитое стекло.

Я подбегаю к окну. Девичий визг разрывает небеса. Крылатый силуэт уносится вдаль.

Паря над крышами домов, Дракониха запихнула Соколову в материнскую сумку на животе и быстро превратилась в маленькую точку. Пока не исчезла совсем.

После минуты молчания, яростно мыслительного процесса и неутешительных выводов о судьбе улетевшей девочки, я тяжело вздыхаю, резко горблюсь, опускаю плечи и хриплым голосом мычу:

— Мне хана…

* * *

Стремительные воздушные потоки бросают Светины волосы ей в лицо. Она отплевывает светлую прядь, попавшую в рот, смотрит на проносящийся внизу город и дрожит в ужасе. Вверху оглушительно хлопают кожистые крылья зверя.

Стиснутый в руках девочки рюкзак начинает шевелиться. Ткань натягивается, рвется и наружу клацая челюстями выползает маленький дракончик.

— Кла-кла-кла… — требовательно показывает он девочке зубастый ротик.

Света в ужасе визжит:

— А-А-А! Твою мать, Вещий!!!