Глава 5 · Бегство

Победу над ночницей отпраздновали на три дома.

Не тем же днём, конечно; почти сутки Алька проспала как убитая, и никакие огненные змеи ей не мерещились. То ли работали обереги, то ли ночной гость смекнул, что в таком усталом состоянии что красна девица, что бревно – всё едино. Сонливости добавляло ещё и то, что осень наконец-то вступила в свои права и обложила небо тучами. Дождя не было, но сизая хмарь опускалась практически на крыши; листья, опавшие от засухи и лежавшие до сих пор сухим, хрустким ковром, повлажнели, и сама тональность шелеста изменилась.

Когда Алька выспалась, то словно очутилась в другом месте, в другое время.

«Серая неопределённость, – промелькнуло в голове при виде тумана за окном. – Нет, зыбь. Пограничье».

Даринка выспалась тоже и от счастья была сама не своя. Она созвонилась с баб Ясей, чтоб узнать, как Алька добралась тогда до дома, а потом слово за слово… Отметить победу решили в выходной, чтоб Заряну не отпрашиваться с работы. Алька с утра засела в своей комнате – кухня была занята, там творили кулинарное чудо Велька и Дарина. Из сада доносился счастливый хохот: Даринкины мальчишки носились среди яблонь, а баб Яся, прекрасная и величественная в чёрном кардигане до пят, бегала за ними с воздуходувкой и злодейски хохотала, обсыпая их ворохами жёлто-коричневых листьев. У гаража возились с внедорожником Зарян и дядя Чернек, периодически прерываясь то на перекур, то на партию в шашки. Тётя Веленика в кои-то веки не делала ничего – дремала в гамаке, растянутом между двумя мощными грушами, и куталась в красный шерстяной плед.

Во второй половине дня Алька, мучаясь угрызениями совести, всё же отправила начальнице выполненное задание и получила заслуженную – укоризненную – отбойку: «Ты же в отпуске?»

И почти следом прилетело другое письмо, уже более пространное: «Спасибо большое, и раз ты на связи, то изучи прилагаемый файл, рецензия по установленной форме в срок до…» – и дальше шла куча технических подробностей. «Прилагаемый файл» оказался рукописью на девятьсот тысяч знаков, в которой автор сравнивал подходы к изгнанию духов у волхвов и у шаманов, с кучей графиков и таблиц. Сроки поджимали. Алька, прикинув, сколько предстоит сделать, довольно ухмыльнулась: когда наступал аврал и горела земля под ногами, то жизнь ощущалась какой-то по-особенному правильной и полной.

Но долго ей наслаждаться трудоголизмом не дали. Раздался стук в дверь; на вялое «можно» в спальню сунулся Велька в фартуке, расшитом васильками, и скромно сообщил, что пир готов, можно приступать к дегустации.

– Ты ведь грибы любишь? – уточнил он с сомнением.

– Если не в десерте и не в чае, то да, – откликнулась Алька, закрывая ноут. – А то подарили мне как-то чай с чагой…

Стол накрыли в саду, под яблонями, с видом на холмы, заросшие осинником, и кирпичные башенки текстильной фабрики, издали напоминающие какой-нибудь старинный замок. Серое небо текло куда-то и текло – бесконечный поток низких облаков; из оврагов выползал туман. Велька с дядей Чернеком – оба медвежьей комплекции и мощи – выволокли из сарая две старые чугунные жаровни, громоздкие и вычурные. Там сейчас потрескивали угли, а над углями запекалось мясо в маринаде и пряные колбаски, а ещё овощи – томаты, баклажаны, сладкий перец, вездесущие кабачки. Высилась в миске горкой мелкая круглая картошка, сперва отваренная, а потом обжаренная в масле; манили салаты – островатые, с грибами, с соленьями, сытные с рыбой и яйцами. Теснились у края, на подставке, ряды горшочков с жюльеном; благоухали свежие лепёшки… А по центру стола красовался торт – безе, малина, шоколад, истинная роскошь, гастрономический разврат.

– Тина прислала, – подмигнула баб Яся, усаживая мальчишек за стол. – Тоже поздравляет и велит передать: лиха беда начало, то ли ещё будет, выйдешь за околицу, махнёшь кочергой – полетят клочки по закоулочкам.

Алька хихикнула:

– О да, полтора метра ужаса, гроза окрестной нечисти…

– Но-но, метр шестьдесят! – погрозила ей баб Яся. – В ведьмовском деле точность нужна! А что маленькая, так и хорошо – значит, вся в мать.

Тётя Веленика, чуткая ко всяким неловкостям и неуместностям, встрепенулась даже раньше, чем Алька что-то поняла, и подняла стакан:

– Ну, за ведьмовские традиции! За сильных женщин из семьи Васильков! За Даринкино избавление! Ура!

Морс по секретному баб-Ясиному рецепту немного горчил; Алька глотнула и закашлялась, не сразу сообразив, что горечь – не от грусти, а оттого, что морс-то рябиново-малиновый, не морошковый, как показалось сквозь стекло.

Отмечали до глубокой ночи. Периодически заглядывали соседи, друзья и знакомые; к вечеру, кажется, пол-Краснолесья в гостях перебывало, калитка не закрывалась. Алька нет-нет да и косилась на тропу, высматривая, не мелькнёт ли красная толстовка… Но Айти, конечно, не пришёл. Правда, выяснилось, что Чибисы его тоже знают – кто-то сосватал им его как толкового компьютерщика, он заглянул, разобрал ноутбук, почистил вентилятор и намазал новую охлаждающую пасту. Судя по тому, что возился Айти с компьютером, не подглядывая в видео или инструкцию, насчёт универа он всё же не соврал… или, по крайней мере, соврал не очень сильно.

Альку это приободрило; как-то не верилось, что зловещий огненный змей, совратитель вдов и безутешных невест, станет возиться с чьим-то там пропылённым ноутбуком.

Когда стемнело, дядя Чернек вспомнил, чем покорил в своё время тётю Веленику, и сбегал за гитарой. Баб Яся, от морса, кажется, захмелевшая не хуже, чем от вина, после очередной песни пустила слезу – и тоже принялась петь, по-деревенски голосисто; от тембра, одновременно старушечьего и звонкого, гулкого, пробуждалось что-то внутри. Не то печаль по ушедшим временам, не то потерянность, бесприютность, как в безвременье… Алька боялась иррационально, что баб Яся затянет песню про змея и алоцвет, но обошлось.

А вот всё остальное не обошлось.

С праздника она улизнула чуть пораньше, сославшись на утомление. В спальне хотела сесть за работу, но почему-то достала неоконченную вышивку – красная нить по белой ткани, перекошенное цветущее дерево, кривые васильки…

Села и продолжила.

Старалась, как в детстве; исколола все пальцы; шептала заговоры, пока не пересохло горло – сохрани, защити, оборони, зла не пускай…

У мамы обережная вышивка выходила всегда красивой, ровной, аккуратной. Под песенки, с улыбкой – не тяжкий труд, а радость. Алька помнила маму, как солнышко, – тёплой, яркой.

Ничего удивительного, что мама ей и приснилась.

Конечно, во сне повторялось именно то, что не хотелось вспоминать. Дурацкая ссора – Альку пригласил на свидание коллега, она отказалась, потому что похож был на Светлова, а мама рассердилась. Рассердилась и крикнула, что так можно в девках до старости засидеться, в одиночестве, а она, мол, не вечная, не всегда будет дочку развлекать.

«Я, может, хочу пожить для себя, для своего счастья!»

Эту фразу Алька запомнила даже слишком хорошо, потому что сама ляпнула в ответ: «Ну и уходи, брось меня здесь!»

Мама выскочила из квартиры и хлопнула дверью.

…сон проматывал эти эпизоды снова и снова. Вот цокот каблуков по лестнице – лифт в тот день намертво встал; вот кряхтит двигатель, когда заводится машина, и воет, когда мама нажимает на газ, выезжая из двора. Вот Алька, сердясь, намывает оставшуюся от обеда посуду; руки мыльные, тарелки скользят, три подряд летят на пол, на кафель, а за ними и любимая чашка. Вот звонит телефон, и ответить получается не с первого раза…

Вот Альку приглашают на опознание, и на кафель летит уже телефон.

В первый момент она подумала тогда: я сглазила её, я виновата, я, я. И только потом ей рассказали, что маму, оказывается, преследовал какое-то время недовольный клиент, которому она отказалась приворожить «невесту». Следил, названивал… а на сей раз попытался остановить машину на полном ходу и подрезал.

Мамин автомобиль врезался в столб.

Дальше было опознание, следствие и похороны, но их Алька помнила уже плохо. Наверное, поэтому ничего из этого ей никогда не снилось… ну, почти никогда. А сегодня приснилось: пыльное лето, чёрный сарафан до колен, школьный ещё, но другого как-то и не нашлось.

В реальности Альку с кладбища увела бабушка.

…а во сне мама вдруг села в гробу – рыжая, белокожая и румяная, как живая – и поглядела грустно-грустно. И сказала потом:

– Отпусти меня уже, Алёночек. Живи хорошо, ладно? А я тебя люблю.

– Я тебя тоже! – крикнула Алька – и шагнула в гроб.

А свалилась с кровати.

Светало; где-то вдали грохотал гром.

Дождя не было.

Снова ложиться спать после этого не было никакой возможности. Алька долго сидела, свесив ноги с постели, пока не замёрзла настолько, что её стала бить крупная дрожь. Пришлось вставать, одеваться, влезать в тёплые лохматые носки и спускаться вниз, завтракать.

Баб Яся – в чёрном шёлковом пеньюаре в пол и в валяных тапочках до середины голени – как раз пила кофе, самую первую чашку, и пялилась в окно. В микроволновке крутилась большая миска – судя по аромату, со вчерашним шашлыком и овощами в маринаде. На блюде дымились лепёшки, уже, видимо, подогретые. Баб Яся любила с утра перекусить поплотнее и утверждала, что иначе у неё голова не работает…

К своему удивлению, Алька поняла, что она тоже голодная.

– Не спится, Аленький Цветочек? – хрипловатым голосом спросила бабушка. И усмехнулась. – Ух, и болит горло, напелась вчера на год вперёд… Ты как? Бледная чего-то.

– Ну я же не жаворонок, – уклончиво ответила Алька и тоже налила себе кофе. Молока в холодильнике не было, сливок тоже; видимо, всё ушло на жюльен, и в магазин – обновить запасы – никто не сходил. – Ого, крепкий… У тебя сердце не заболит?

– Какое сердце у старой ведьмы, – ворчливо откликнулась баб Яся. – Со мной позавтракаешь? Планы-то на день есть?

– А что? – встрепенулась Алька, нутром почуяв дополнительную нагрузку. Аврал неумолимо усугублялся; жизнь стремительно обретала краски. – Надо помочь с чем-то?

– От помощи я б не отказалась. Во-первых, хорошо бы твоей Даринке завезти её чайный сервиз. Наш-то мы с Веленикой ещё лет восемь назад поколотили, когда в последний раз ссорились, а новый я не купила. Куда целый сервиз мне одной? Во-вторых, Чибисы вчера просили глянуть, не овинник ли у них бедокурит в пристройке, а это тебе сподручнее. В-третьих, Вельке нужно забрать из пункта выдачи кое-что, раз уж мы в город намылились… Подсобишь?

В другой раз Алька бы всеми правдами и неправдами попыталась увильнуть от ведовских обязанностей, но сейчас только с жаром кивнула: идея прошвырнуться по городу и отвлечься выглядела ну ужасно прельстительной.

За ночь тучи, кажется, свесились ещё ниже и потемнели. На темечко словно давило что-то, а виски словно великан кулаками сжимал… Если что и бодрило, то северный ветер, но он же доносил откуда-то дым и горечь. По радио предупреждали об опасности лесных пожаров; ещё советовали избегать поездок в столицу, но это как раз новостью не было – в поимке Костяного сыскари не продвинулись ни на шаг.

Велькино «кое-что» в пункте выдачи оказалось огромной коробкой, судя по весу, с книгами. Килограммов на шесть! Зарян почти забрал её вместо сервиза и осознал свою ошибку, лишь когда чуть не надорвался, пытаясь вытащить неправильную коробку из багажника. Разделавшись быстро с двумя делами из трёх, Алька забеспокоилась было, что скоро баб Яся повернёт к дому, и там придётся снова куковать наедине с собственными мыслями и дурацким текстом про нелёгкую шаманью долю… Но в пристройке у Чибисов и впрямь завёлся овинник, принявший облик здоровенного чёрного кота. Так как там хранились припасы и пригляд бы им не помешал, Чибисы попросили не выгонять овинника васильковым веником и полынным дымом, а задобрить.

Пришлось Альке печь подхалимский пирог.

Нелёгкое дело, учитывая, что, несмотря на все ведовские таланты, коронным блюдом её оставалась заказная пицца, пельмени из морозильника и отборные, хрустящие домашние угольки.

Обряд задабривания тем не менее прошёл удачно. Овинник благосклонно принял пирог с курятиной и незамедлительно его умял, урча, как самый обычный кот. Потом, сытый и вполне удовлетворённый оказанным ему почётом, прошёлся по пристройке, встряхнулся, рассыпая холодные искры, и исчез.

– Ну всё, – бодро объявила Алька, честно признаться, всё же довольная собой. – Теперь достаточно время от времени оставлять ему плошку молока и кусок пирога. Как обычному коту, только подзывать не «кысь-кысь», а «овинник-батюшка, изволь откушать». Ну, и когда в пристройку заходите, хвалите его вслух, типа какой порядок, как всё чисто, ни мышей, ни плесени, ни воров. Вот.

После этого баб Яся осталась попить чаю и почесать языками с Мажкой Чибис… верней, с Мажаной, почтенным матриархом семейства. Мажана училась с баб Ясей не то в школе, не то потом, в училище, замуж выходила два раза, оба – счастливо, а нынче нянчила уже праправнуков, чем гордилась несказанно.

Словом, со старой подругой ей было что обсудить.

Альке же требовалось проветрить голову – после душного чада кухни, после воплей и визга Чибисов-младших, которых было с полдюжины. Погода как-то не бодрила, скорее наоборот. Пришлось завернуть к центру и взять стаканчик кофе навынос; хозяйка Альку уже стала узнавать и здороваться, как с приятельницей, но сейчас это немножко тяготило.

Хотелось просто идти и не думать ни о чём.

Телефон в кармане иногда принимался вибрировать – Велька, видимо, беспокоился о своей посылке и хотел узнать, когда сможет её забрать. Алька не отвечала – коробка-то лежала в машине, у бабушки… Минут через сорок, когда центр остался позади и показались снова частные кварталы, от которых рукой было подать до дома, голову немножко отпустило. Кофе тоже стал заканчиваться. В порыве необычайной лихости – и в поисках мусорного бака для стаканчика – Алька сама не заметила, как свернула не на ту улицу и вышла к дому Сенцовых.

Туда, где снимал комнату Айти.

«А если зайти за ним?» – промелькнула мысль.

Ругая саму себя за порывистость и авантюризм, Алька прокралась вдоль забора – и вдруг замерла, услышав голоса. Один, женский, был незнаком. А вот второй…

«Не надо смотреть», – подумала она.

И – шагнула к забору, заглядывая в щель между досками.

Айти она увидела сразу – попробуй-ка не заметить метр девяносто чистой красоты, да к тому же целиком в красном. Только на сей раз толстовка висела на стремянке, и джинсы как-то уж совсем непристойно обтягивали зад; наверное, потому что Айти на этой самой стремянке стоял, изогнувшись, и что-то там делал с антенной. Ещё на нём были высокие армейские ботинки с тяжёлой подошвой – и чёрная майка на лямках, на ком угодно другом нелепая и смешная.

На нём – понятное дело, эротичная.

Волосы он собрал медицинской резинкой в низкий хвост; на спине и на руках – не таких уж, к слову, и тощих – ходили мышцы.

– Уф, получилось, – наконец сказал он, отодвигаясь от антенны-тарелки. – Теперь больше не упадёт. Злат, дай попить?

Злата, мать троих пацанят, отнюдь не выглядела ни печальной вдовой, ни затюканной домохозяйкой. Она тоже была в красном, в спортивном костюме – легинсы и топ, прямо как в каталоге. Высокая; с большой грудью и тонкой талией; с короткими волосами, светлыми, золотистыми…

– На, держи, – сказала она и протянула Айти железную чашку. Он отпил; зубы лязгнули о край. – Вот ты рукастый-то, а!

– А то, – усмехнулся Айти, ступая вниз со стремянки…

…и наклонился, позволяя Злате Сенцовой себя поцеловать. В щёку; а может, и не в щёку – Алька не разглядела, ломанулась прочь, не разбирая дороги. Сердце колотилось; стыдно было, что подсмотрела, и в то же время где-то внутри зарождалась ярость.

«Ах так? – вертелось в голове. – А говорил, что здесь ради меня… Ничего. Мой будешь, только мой».

Алька поймала себя на этой мысли – и испугалась.

Остановилась; оглянулась назад.

По законам жанра Айти должен был заметить её и выбежать следом, чтобы утешить и разъяснить недоразумение, но этого, конечно же, не случилось. Алька выкинула в мусорку стаканчик, смявшийся в кулаке, и побрела домой.

В мыслях была сумятица; в чувствах тоже.

Нормальная работа в тот вечер не шла категорически. Алька раза два или три поймала себя на том, что печатает «жратва» вместо «жертва» и «послать» вместо «воззвать»; для рецензента это было хреново, но для редактора – в десять раз хуже.

Пришлось тексты отложить.

Баб Яся к тому времени закончила с консультациями и собралась что-нибудь приготовить к ужину: запасы, оставшиеся после вчерашней трапезы, спасибо Вельке, истощились быстрее, чем надоели. На кухне было теплее, отвлекало бормотание телевизора и аппетитные запахи… Алька подумала, здраво оценила свои силы и перетащила вниз корзинку с рукоделием.

– Хочешь доделать вышивку? – нарочито бодрым голосом спросила баб Яся, явно стараясь уж очень сильно не коситься. И вообще больше внимания уделять книге рецептов, торжественно возложенной на подставку, словно колдовской гримуар. – И правильно, не стоит работу на полпути бросать.

– Уже доделала, – отозвалась Алька, пожалуй, чересчур сердито; бабушка этого определённо не заслуживала. – Попробую ещё одну ленту вышить, тут материала много… Как думаешь, ничего, что васильки кривые?

– Это ж не художества, это символы, – пожала плечами баб Яся. – Главное – намерение.

Вероятно, опасаясь спугнуть Алькино вдохновение несвоевременным ужином, она выбрала самый долгий рецепт из доступных – и принялась месить тесто для пельменей. Всем ведь известно, что это только магазинные пельмени опасны и вредны, а домашние – кладезь питательных веществ, полезных витаминов и вообще источник семейного благополучия… А ещё при должной сноровке можно одновременно их лепить и разговаривать.

Или наблюдать.

«Баб Яся, наверное, заметила, что я злая, – подумала Алька раздражённо, втыкая иглу в полотно. – Стыдно. Было бы из-за чего».

В глубине души она понимала, что Айти тоже не заслуживает такой агрессии. Если он просто обычный человек, то клятв они пока друг другу не давали, вечной любви не обещали – так почему бы ему не поцеловать красивую квартирную хозяйку? А если он нечисть, гад ползучий, огненный змей – тогда тем более, ему положено не одну жертву окучивать, не от одной женщины питаться…

«А ведь Злата Сенцова – вдова, – пронеслось в голове. – Сходится».

С другой стороны, Айти ведь видели днём в городе – в том же обличье, в котором он являлся во сне, почти, за исключением языка и глаз. Он помог кому-то с компьютером, поторговался на рынке за дюжину куриных яиц, попинал с мальчишками мяч, выдул в одно рыло бутылку дурацкого безалкогольного пива… Огненные змеи, летавцы, так себя не вели.

«С другой стороны, и кикиморы сладостями не занимаются, – подумала Алька растерянно. – Но вот тётя Тина, вот её кондитерский магазин… Значит, встречаются исключения?»

Вообще-то, всех кикимор тянуло к домашним делам. В благодушном расположении духа они старались помочь хозяюшкам: пол подмести, носки заштопать, шерсть перепрясть, замесить тесто. Вот только ничего у них не ладилось: руки были как куриные лапки, как веточки. Тесто скисало и пропадало, пол делался грязнее прежнего, носки могли оказаться сшиты между собой… Когда Алька в детстве по малолетству спросила тётю Тину об этом, та хмыкнула и ответила: мол, никто с талантом не рождается, а если достаточно усердия приложить, то и куриными лапками штопать научишься.

Это была, конечно, полуправда.

Тогда, лет триста назад, произошло что-то, из-за чего тётя Тина стала похожа на человека; что-то, из-за чего она по-особенному начала относиться к Краснолесью и его обитателем.

«Надо потом спросить, – решила Алька. – Вот прямо завтра и пойду».

И – стоило только это загадать – игла неловко вывернулась и кольнула палец, больно, до крови.

– Ну что же, это в морозилку, это в кастрюлю, – довольно констатировала баб Яся, окидывая гордым взглядом пельменные ряды – аккуратные, одинаковые. – Надо ещё соус замутить с грибами… Алёночек, ты что, поранилась?

– Ага, немножко, – вздохнула она, убирая вышивку. Закончить там оставалось совсем чуть-чуть. – Да пройдёт. Просто внимание у меня сегодня как у хлебушка.

– Встала-то рано, – мудро заметила баб Яся. – Значит, рано нужно и лечь.

В итоге они сперва поужинали вдвоём под заунывный бубнёж телевизора – говорили, конечно, опять про Костяного, хотя и иносказательно, чтобы не нарушать запрет правительства; потом в четыре руки перемыли посуду – Альке досталась очень ответственная часть работы, протирать уже чистое полотенцем и ставить на полку. Потом заварили чаю и посмотрели фильм… В общем, рано лечь не получилось. Под душем Алька отмывалась с таким остервенением, словно пыталась смыть с себя и дурацкую ревность, и тревогу, и злость…

А в итоге поняла, что весь вечер только и делает, что думает об Айти.

– Приснится ведь, – пробормотала она, промокая кудри полотенцем. – К гадалке не ходи, приснится… Я б тоже приснилась, если бы про меня так много думали.

В глубине души ей почти хотелось, чтобы он по-настоящему пришёл.

Может, поэтому Алька, ругая саму себя, вытащила из глубины чемодана кокетливую ночную сорочку, шелковистую, красную, с интересными кружевными вставками по бокам. И постель расстелила очень-очень аккуратно, и ленту от мух с люстры сняла… Потом оглядела многочисленные обереги, посмеялась над собой и легла спать.

…а очнулась среди ночи от жара.

Айти – алые одежды, золотые глаза, змеиная усмешка – нависал над ней, почти лежал, опираясь на локти.

– Здравствуй, – прошептал он, склонившись чуть ниже. – Звала меня?

И Алька сказала:

– Ага.

И подалась вперёд, целуя его.

На сей раз ощущения были странные. Она точно знала, что не спит, что это взаправду, но чувствовала всё одновременно ярко – и размыто, как во сне. Про вдову, про Злату, она тоже помнила, но собственная ревность казалась глупой, неуместной, а то, что происходило до и после, неважным. Важно было только здесь и сейчас… Айти словно полыхал, нет, словно состоял из огня, из летнего полдня, из колючих искр. Когда он прикасался – просто прикасался, вёл ладонями вниз, по плечам, по спине – становилось так хорошо, что почти невыносимо. Алька не поняла даже, как оказалась вдруг сверху, на нём верхом, и куда делось одеяло, и когда он стащил рубаху, и…

…а потом вспомнила вдруг, когда ощущала подобное.

Когда Светлов её приворожил.

Вот только надолго ведьме голову задурить нельзя.

Алька разорвала поцелуй и выпрямилась, усаживаясь у Айти на животе. Ощущение ирреальности схлынуло. От распахнутого окна сквозило, как может сквозить холодной, сырой сентябрьской ночью; золотистое сияние, наполнявшее комнату, поблекло. Остался запах опавших листьев, и леса, и осиновая горечь, и дым… Айти – полыхающий, наполовину обнажённый – не двигался и молчал, только смотрел внимательно, глаза в глаза; золотистые локоны – текучий шёлк, спелая пшеница – рассыпались по подушкам.

– Не надо обмана, – сказала Алька тихо и прикоснулась ладонями к его лицу, точно в рамку заключила, очень-очень ласково. – Приходи наяву. Ты ведь Айти, да?

– Айтварас, – ответил он так же тихо.

– Но это не имя?

Золотые глаза – змеиные – потемнели, словно чёрным дымом заволокло.

– Не спрашивай, – выдохнул Айти. – Лучше поцелуй ещё. Тебе ведь хорошо?

– Когда обман – не бывает хорошо, – возразила Алька упрямо… Но, конечно, всё-таки поцеловала – в лоб, дрожа, вкладывая в этот поцелуй всё, что чувствовала, но сама толком до конца не понимала.

То, что происходило, было наваждением… но ощущалось-то чем-то настоящим. Словно они и вправду встретились – и понравились друг другу, и соблазна в Айти было столько же, сколько нелепости, и…

А потом Алька проснулась вдруг.

Окно было распахнуто настежь; сизо-серые тучи уже так отяжелели, что почти легли на верхушки яблонь в саду. Дул северный ветер, сырой, ледяной.

Одеяло валялось на полу.

– Да твою же… – пробормотала Алька и попыталась сесть.

Силы куда-то подевались; руки дрожали; из носа текло.

Хотелось горячего чаю, грелку под одеяло и поплакать.

Конечно, никуда она в этот день не вышла, да и на следующий тоже, и через день. Ни во что серьёзное простуда не переросла. Но постоянный озноб, слабость и ломота в мышцах не давали вылезти из постели; то пропадало обоняние, то вкус, то взгляд застилала золотая пелена, и поди пойми, расплата ли это за змеевы ласки или злая осенняя бактерия.

Бабушка хоть и беспокоилась, но ничего не комментировала, наверное, ждала, пока Алька сама расскажет. Только один раз вздохнула, оказавшись у окна:

– А обережная лента-то разорвана… Алёнок, может, ты сама её задела?

– Не знаю, – буркнула Алька, поглубже зарываясь в одеяла. Допускать, что огненный змей мог сам избавиться от оберега, было как-то страшновато, даже если и учесть, что не ведьма делала этот самый оберег, а обычный человек. – Может. Или створки от ветра распахнулись, ну, лента и порвалась.

Баб Яся качнула головой, явно сомневаясь, и провела ладонью по подоконнику.

– Подпалин нет… Может, и сквозняк виноват. Ох, Цветик-Алоцветик, скорей бы уже дожди полили, который день голова тяжёлая. А земля сухая, как цемент. Чтоб такая засуха и в холода… Не к добру.

Алька согласно шмыгнула носом.

В целом если что и шло хорошо, так это работа, благо валяться в кровати можно было и с ноутбуком. На третий день, когда от всех симптомов дурацкой простуды осталась лишь изматывающая слабость, Алька отправила начальнице и рецензию, и замечания, и даже предложения по правкам. А ещё – спустилась наконец вниз к обеду, в первый раз за всё время. Ноги были как ватные; колени подламывались. Но, по крайней мере, запахи с кухни казались уже аппетитными, а не раздражающими, как раньше.

«Велька экспериментирует, – загадала Алька, принюхавшись, и улыбнулась. – Баб Яся больше любит простое и домашнее».

И угадала.

Бабушка занималась уборкой – шуршала паровой шваброй по гостиной, ругаясь на путающийся провод. А Велька – в утеплённых джинсах и в байковой клетчатой рубашке по случаю холодов – колдовал у плиты. Рубашка явно была тесновата в плечах, да и в рукавах тоже; баб-Ясин фартук в мелкий василёк и вовсе выглядел на нём детским.

– Алика! – радостно пробасил он, оглянувшись на шум. Очки у него запотели от пара. Подбородок был чисто выбрит; на щеке виднелся порез. – А я тут узнал, что ты поправляешься, и решил, ну, это… – и он, смутившись обвёл руками сковороду и кастрюльку. – В общем, вот! Как в столичном ресторане. Почти.

– А что это? – заинтересованно шагнула к плите Алька. Пахло вкусно, чем-то кисленьким и морским. – Давай, рассказывай, кулинар!

Велька почему-то совсем застеснялся, поправил очки и признался, что на самом деле просто купил из любопытства в магазине замороженные креветки – сразу пять пачек, и мать отправила его к баб Ясе, делиться и меняться на что-то более съедобное.

– А они со скидкой были, – смущённо признался он. – И на них написано – отечественные. Это как?

– Из Северного моря вылавливают? – пожала плечами Алька, усаживаясь за стол. – Или растят в рыбном хозяйстве… Страна-то большая. А вон там, в маленьком сотейнике, что кипит?

– А это я сам придумал! – оживился Велька и снова поправил очки на носу. – Это из сливы, соус такой, кисло-сладкий. И острый!

Алька хихикнула:

– Слива в этом году хорошо уродилась, да?

– Очень, – грустно откликнулся Велька. – У меня уже даже воображение заканчивается.

Баб Яся намахалась паровой шваброй так, что даже при всей своей консервативности оценила «почти ресторанное блюдо» на девять баллов из десяти. Один балл заслуженно сняла за остроту: перца Велька ухнул так щедро, что рот горел. И в рис тоже, так что и то, и то запивать приходилось прохладным травяным чаем. Чай баб Яся заварила с черникой – и с васильком, не поймёшь, то ли для красоты, то ли нечисть отпугивать.

– Алёночек, а ты слышала?

– М-м? Что? Я три дня из комнаты не выходила…

– Сенцову на «Скорой» в больницу увезли.

…ощущение было такое, словно Альку ледяной водой из ведра окатили.

– Когда?

– Да позавчера, – ответила баб Яся, отводя взгляд. – Сердце вроде как прихватило. За мальчишками последить бабка по мужу приезжала, ну да она сама еле ходит, ногу приволакивает… Ну, ну, не бледней, Злата сегодня уже домой вернулась. Видать, ничего серьёзного.

Алька отвела взгляд:

– Погода, может.

– Может, погода, – согласилась баб Яся. – Вон какое безобразие над головой висит, а дождём никак не разродится.

Аппетит куда-то подевался. Алька уныло жевала сливовый пирог и думала, что всё это не к добру; не просто так. Айти ведь снимал комнаты у Сенцовой, и флиртовал с ней… вернее, она с ним, но какая разница-то, с такой смазливой рожей.

«Ну почему он не может быть обычным человеком, – пронеслось тоскливое в голове. – Хотя… Будь он человеком, то на меня бы и не глянул, такой красивый. Кому я нужна?»

От таких мыслей становилось противно.

После трапезы Алька влезла в джинсы, накинула куртку потеплее – бабушкину, поэтому, конечно, чёрную – и убежала, сказав, что хочет прогуляться, не всё же дома сидеть. Сначала правда слонялась по улицам, пиная опавшие листья, а потом, конечно, вырулила к дому Сенцовых. Покрутилась вокруг, стараясь близко не подходить, держаться за кустами шиповника на другой стороне дороги, но ничего особенного не углядела. Мальчишки, судя по звукам, снова пинали мяч у гаража; один раз приехала доставка пиццы, и не понятно было, кто её забрал, а потом ещё прикатил фургон, и стали разгружать мебель. Шкаф для одежды, кресло-качалку… Руководила процессом сама хозяйка, Злата Сенцова. Она выглядела чуть осунувшейся и бледной, явно мёрзла и куталась в большой махровый халат поверх спортивного костюма, судя по размеру, мужской.

Возможно, мужнин.

Тревога никуда не делась, но и дальше бесцельно подглядывать за чужой жизнью было как-то стыдно. Алька прошлась ещё туда-сюда и всё-таки вернулась домой. Немного поработала – на почту как раз новое задание упало, а там и время ужина подошло. Потом баб Яся предложила посмотреть вместе какой-нибудь фильм и почему-то выбрала ужасно неловкую историю про девушку, которую шантажировали не то письмами, не то фотографиями, а она страдала и никак не могла рассказать правду ни семье, ни помогающему ей сыскарю… Алька с трудом досидела до конца, потом изобразила сонливость и поднялась наверх, в свою спальню.

А через час – когда баб Яся легла спать и начала наконец прихрапывать – тихонько оделась и снова выбралась из дома. Но на сей раз не просто так, а повязав на пояс особый узел, отводящий взгляды.

«Это чтоб никто не привязался на улице, – успокаивала она себя. – Мало ли идиотов гуляет по ночам?»

На окраине, за текстильной фабрикой, надо признать, таких было исчезающе мало, так что ощущался самообман как-то неубедительно. На плече болталась сумка, а в ней лежал термос с горячим чаем, обережный знак на деревянной пластинке, завёрнутый в платок, и железная подкова. С час Алька бродила по району около участка Сенцовых, поглядывая в небо, а потом плюнула на конспирацию и, поплотнее запахнув куртку и надвинув капюшон на самый лоб, села на скамью у детской площадки, буквально метрах в двадцати от нужного дома.

Пахло дымом, вероятно, от печей; тучи висели низко, изредка где-то там громыхало. Наверное, поэтому Алька расслабилась – и едва не пропустила самое интересное.

Что-то сверкнуло у Сенцовых прямо над трубой, а потом красным зигзагом ушло в небо, в серые облака.

«Попался!»

Дрожащими руками Алька влезла в сумку, пожалуй, даже надеясь не успеть, вытащила подкову и нацелила на зигзаг так, чтоб он оказался внутри. И крикнула:

– Что вижу, то моё! Явись передо мной, кем бы ты ни был!

И дёрнула подкову на себя, точно рыбку подсекая.

Красная молния в тучах задрожала, силясь вырваться… и скатилась на выщербленный асфальт между детскими качелями и песочницей. Там, в опалённом круге, стоял Айти, и взяться ему было решительно неоткуда, разве что он и впрямь с неба свалился. В красной рубахе с распущенным воротом и с вышивкой по манжетам; в красных штанах, подпоясанный красным кушаком.

Глаза – змеиные, с узкими зрачками-щёлочками – сияли чистым золотом.

– Алика, – мягко произнёс он неузнаваемым голосом. – Ну зачем?

– А зачем ты довёл Сенцову до больницы? – зло спросила она. Голос дрожал от обиды. Тоже хотелось спросить: а зачем это оказался ты, как ты мог? – Это ведь ты был?

Айти вздёрнул подбородок, и золотые глаза засветились ещё ярче.

– Я не беру ничего, кроме того, что мне предлагают добровольно. И всегда даю что-то взамен.

В горле был комок.

– И что ты дал Сенцовой?

– То, о чём она просила, – усмехнулся Айти, скрещивая руки на груди. Такой красивый… даже сейчас красивый, когда всё уже было ясно. – Деньги. Золото. Забытый клад… У неё четверо детей, Алика, какой, к лешему, секс? Она пожить хочет, не попрошайничая по родным.

К щекам кровь прилила, резко, словно по лицу тряпкой хлестнули; Алька сглотнула и спросила ещё злее и резче прежнего:

– Кто ты?

– А то ты не знаешь, – ответил Айти. Усмешка у него стала кривая. – Зачем ты меня поймала, Алика? Чего тебе от меня нужно? Хоть себе ответь.

Алька открыла рот… и закрыла.

Ей стало вдруг страшно, очень, как не было уже давно. Она швырнула в Айти подкову – недобросила, сил рукам не хватало – и опрометью кинулась вдоль по улице, мимо фабричной стены, по дорожке, по дорожке, к дому… Хлопнула калиткой, со второй попытки попала ключом в дверной замок, задвинула щеколду, прямо в ботинках ломанулась наверх, в спальню. Бросила сумку на кровать; включила ноутбук, тремя щелчками открыла сайт железных дорог – и заказала билет в столицу на утро, на самый первый поезд, на который успевала.

«Бабушка расстроится, – думала она, упихивая вещи в чемодан. Вроде за неделю ничего не прибавилось, может, пара старых свитеров и блокнот, но молния теперь закрывалась с трудом, заедала. – Нет, разозлится. И правильно сделает».

И можно было бы, конечно, соврать, что появились срочные дела, что начальство вызвало…

Но слишком уж это всё напоминало бегство.