Глава 6 · Беда в городе

Тихонько улизнуть не удалось.

Баб Яся то ли нутром почуяла неладное – вот и говори потом, что ведовского дара нет, – то ли проснулась, когда Алька загремела на кухне чашками, чтоб хоть кофе выпить, если спать всё равно не получается.

– Всё так плохо?

Плечи у Альки поникли.

– Баб Ясь… Мне нужно в себе разобраться. Не здесь.

Наверное, бабушка многое хотела сказать, но сделала над собой усилие – и просто опустилась на стул, кутаясь в чёрную пуховую шаль поверх пеньюара. Глянула в сторону полочки для специй – там, невидимые сейчас в полумраке, стояли среди прозрачных баночек два снимка в рамках, старые, ещё не цветные. На одном – молодая женщина, обнимающая детей, мальчишку и девчонку, смеющихся, темноволосых, красивых; в другой рамке – печальная невеста с букетом, глядящая куда-то в сторону, на того, кто раньше был на оторванной ныне половинке снимка…

– Разбираться нужно здесь вот, – вздохнула баб Яся и постучала себе пальцем по седому виску. – А в столице или тут – это разницы никакой… Может, хоть обереги с собой возьмёшь?

– А толку с них? – горько сказала Алька. – Если я сама не знаю, хочу ли, чтоб они работали, и…

Она осеклась, потому что додумывать эту мысль по-прежнему было слишком страшно. Мерещился по углам недоброй памяти Светлов, улыбался сочувственно; что-то вспыхивало за окном, но, к счастью, не красным, а синевато-белым – молнии били вдалеке.

– Давай я хоть тебя на вокзал отвезу, – сказала баб Яся, первой отведя взгляд. – В столицу так в столицу, почему бы и нет. Но комнату твою я убирать пока не буду, только постель перестелю. Поняла?

– Поняла, – улыбнулась Алька. – Спасибо.

В итоге на поезд её сажали всем табором, включая дядьку Чернека, который зевал так отчаянно, что, казалось, половина головы вот-вот отвалится. Баб Яся уже сказала всё, что хотела, поэтому только переспрашивала изредка: «Билеты не забыла? То есть как электронные? А-а… А компьютер-то свой взяла? Проверь!»

Велька выглядел жутко расстроенным, но храбрился и даже сунул ей в дорогу контейнер с блинами, сладкими, со сливовой начинкой.

Больше всего с толку сбивала тётя Веленика. У неё было сонное, равнодушное лицо, и держалась она поодаль, пока не объявили посадку. А потом прикусила губу отчаянно, точно решаясь на что-то, и потянула Альку за рукав:

– Отойдём-ка на минутку.

Алька с сомнением оглянулась. Очередь к поезду не выстраивалась – ещё бы, в шесть утра-то. Проводница курила, глядя в серое небо; снова громыхало, но ветра не было, и листья на осинах оставались пугающе неподвижными, словно влипшими в воздух. Велька – чисто выбритый, в коротковатой куртке, очки на кончике носа – держал чемодан на весу и смотрел вопросительно.

– Так время поджимает.

– Минут десять у нас есть, – нахмурилась тётя, утягивая её в сторону. – А я что-то важное сказать хочу.

Спорить с ней было сложно уже потому, что ростом и силищей она уродилась в Васильков – ростом метр восемьдесят три, длинноногая, плечистая. Волосы – иссиня-чёрные, как у баб Яси в молодости, но не прямые, а кудрявые – она безжалостно стригла, коротко-коротко, по-мужски. Глаза красила сильно, подводя карандашом и снизу и сверху; ей это шло, но макияж часто размазывался и становился устрашающим.

Характер ей тоже достался васильковский, упрямый. Если уж она решалась на что-то, то делала, несмотря ни на что, а если не хотела, то уговорить её не мог никто.

Алька за ней тащилась, как шарик на верёвочке.

– Вот, – сказала тётя Веленика, останавливаясь, когда отошла шагов на двадцать. И развернулась, одновременно начиная рыться в сумке. – Держи. И не отказывайся.

Автоматически Алька подставила ладони… и едва сумела удержать тяжёлый ларец, в котором с удивлением узнала коробку с принадлежностями для шитья. Ленты, иголки, нити и бусины…

– Зачем? – тупо произнесла она, прижимая ларец к себе. – То есть… Я не буду вышивать обереги, тётя Ника. Хватит с меня ведовства.

Та в ответ закатила глаза, и выглядело это очень знакомо. Верней, легко было представить, как бабушка так тоже делает.

– Вот и я так говорила. Что ведовство мне опостылело, знать ничего не желаю о нём и что все молодые годы из-за него коту под хвост… Не руби сплеча, Алика, – вздохнула тётя. – Я не говорю, что ты должна это делать. Уж кому-кому, а не мне такое говорить… Просто не отказывайся. Пусть это будет возможность. Поняла?

– Угу, – кивнула Алька на всякий случай, хотя, конечно, не поняла, просто подумала, что тут легче согласиться, чем спорить.

– Не поняла, – улыбнулась тётя устало. – Тогда я тебе по-другому скажу, Алика. Ведовской дар – он как деньги у щедрого человека. Когда нет, будто и не хватает чего-то, будто руки связаны. А когда есть, то карман жжёт. Ты уж не дожидайся, пока дырку-то прожжёт, ладно? Велька, закидывай чемодан! – крикнула она, обернувшись. – Идём!

Проводница спешно затушила сигарету о железный порожек и кинула окурок на рельсы.

Когда поезд тронулся, полил дождь – как стена.

В купе Алька ехала одна. Вагон был старый, рассохшийся. Он сильно дребезжал на ходу; колёса стучали, кажется, прямо над ухом. Зато не нашлось конкурентов, покушающихся на расшатанную лавку или скрипучие верхние полки. Алька попросила проводницу принести ей чай, сразу три стакана, бутерброды с колбасой и шоколадку из буфета.

– С орехами или пустую? – деловито уточнила проводница, плотно сбитая женщина лет пятидесяти, примерно Алькиного роста и такая же рыжая, только крашеная.

Орехи Алька не любила, но брать что-то «пустое» побоялась, потому что именно пустой-то себя и чувствовала сейчас.

Шоколадка оказалась отечественной, огромной, граммов на триста. Объёмы ошеломляли; цена тоже, но в приятном смысле. Проводница с явным удовольствием согласилась шоколадку разделить и попить чаю вместе, пояснив, что вагон полупустой, делать особо нечего, а напарник храпит – никакой мочи нет терпеть.

Дождь продолжал лить; лес за окном тонул в сером мареве.

Чай на вкус был очень даже ничего, только отдавал немного ржавчиной. Постепенно Альку попустило. Она рассказала, что работает в издательстве; проводница похвасталась, что дочь у неё журналистка, пишет для крупной газеты, закончила аж два университета.

– А у меня – одно училище за спиной, и то на тройки, – по-простому призналась она. – Зато я терпеливая. Злюсь редко и людей люблю. Не всех, правда.

– И каких не любите?

– Ну, попался мне тут как-то под руку алкаш, шлялся по вагону, открывал купе наугад и баб мацал во сне. Так я его за шкирман, тащу к сцепке между вагонами и говорю, мол, сейчас повожу тебя мордой по рельсам, окаянного…

Незадолго до остановки в Светлоречье проводница собрала опустевшие стаканы из-под чая и ушла. Алька расстелила постель, вытянулась прямо в одежде, завернулась в одеяло и попробовала задремать, благо дождь лил и лил, навевая сон. Видимо, сказалась усталость и напряжение – вырубило её сразу. А проснулась она уже ближе к вечеру, когда до столицы оставалось часа три. Перекусила Велькиными блинчиками, выпила ещё чаю… И – не иначе, от скуки – достала ларец с рукоделием.

Незаконченная лента-оберег, разумеется, была там.

Едва намеченные васильки выглядели сиротливо.

– Я только чуть-чуть повожусь, чисто время занять, – пробормотала Алька, успокаивая себя, и потянулась за иглой. – Буквально часок…

И сама не заметила, как закончила вышивку – аккурат к тому времени, как поезд стал замедлять ход.

Столица встретила хмурым серым небом с редкими голубыми прогалинами и сырым, выполосканным вокзалом. Ливень, который накрыл Краснолесье, отсюда давно ушёл, но был таким мощным, что до сих пор повсюду виднелись лужи. Из луж пили голуби, драные, красноглазые, с облезлыми лапами; у закрытых ларьков, пирожковых и пончиковых, ошивались бродячие собаки, судя по тоскливым взглядам, весьма голодные… Городовые ходили не поодиночке, а группами по три-четыре человека, и встречались они чаще обычного.

А вот простых людей – праздных, бездельных – почти не было видно.

– Дык карантин! – пояснил таксист, который вёз Альку. – И комендантский час. По домам сидят, кабы чего не вышло. И правильно. Хоть говорят, что Костяной только баб и жрёт, но я-то знаю – он на всех без разбора нападает. У меня кум в сыске служит, и послушай, дочка, что он сказал…

Слушать страшные байки совершенно не хотелось, но деваться было некуда – не выпрыгивать же из машины на полном ходу. Официально карантин, конечно, не объявляли, просто рекомендовали реже появляться в общественных местах, не вступать во взаимодействие с подозрительными людьми и так далее. Основной версией на данный момент считали проклятие, переходящее от человека к человеку неустановленным способом. Почти как вирус. Вот только «вылечить» – спасти – жертву пока не представлялось возможным… Костяной нападал не бессистемно, отнюдь. Но вычислить схему пока не получалось. Количество жертв не росло – и, казалось бы, что там одна жертва за ночь на город с населением в десять миллионов человек…

Но одна жертва – это ровно на одну больше, чем могло быть.

И это не безымянный болванчик, а настоящий человек, живой. Может, твой сосед или соседка; может, твоя мать, или муж, или коллега на работе…

Или ты.

К тому же неизвестное, неконтролируемое пугает гораздо сильнее, чем понятное, например, авария или нападение хулигана. Хулигану можно дать сдачи; аварии – избежать, хотя бы теоретически, хотя бы попытаться… А как не попасться Костяному, который ещё к тому же неизвестно как выбирает жертв?

– Я вот слыхал, что все, кого порешили, в один и тот же музей ходили, – доверительным тоном сообщил водитель, уже выруливая к двору. Алькин дом виднелся издали – голубая крыша с зелёной заплаткой там, где дворники кое-как замазали граффити. – И там была такая книга жалоб и предложений… А на эту книгу, понимаешь, пустили тетрадь с этих, как их, складов в музее…

– Из запасников?

– Во-во! И кто туда своё имя вписал – всё, покойничек. Потому и баб столько помирает, вы ж поскандалить больше любите, мы-то, мужики, народ молчаливый… Всё, дальше не проеду. Двор перекрыт, – сказал он, прерывая собственный двадцатиминутный монолог.

Алька присмотрелась. Въезд во двор, обычно свободный, и впрямь перегораживала странная конструкция, словно бы шлагбаум слепили из чего попало – из куска старой деревянной лестницы и пары табуреток, только покрасили сверху наспех.

– Тогда здесь останавливайте, – вырвался вздох. – Тут немножко дойти. Спасибо. Вот, возьмите…

– Угу, спасибочки. Так, барышня, сейчас я вам сдачи наберу!

– Нет-нет, оставьте себе…

Выбравшись из машины, Алька перепроверила вещи; она в этом году уже забывала в такси телефон, опыт оказался так себе, хотя водитель нашёл её сам и всё вернул… И стоило только вспомнить о телефоне, как он тренькнул: пришло оповещение о зачислении денег на банковский счёт.

– О, живём, – улыбнулась Алька. Перепроверила сумму, и брови у неё поползли вверх: – Ого… Хорошо живём! За три последние статьи сразу, что ли? Можно попировать!

Удивительного в этом не было ровным счётом ничего: в отпуске она умудрилась сделать ровно вдвое больше, чем в обычный рабочий день, возможно, потому что готовил Велька, а ездить в офис не приходилось.

«Так… не попируем, – вспомнила Алька, уже перетащив чемодан через бордюр. – У меня же холодильник пустой, я перед отъездом выгребла всё, думала же, что на пару месяцев уезжаю…»

Желудок уже жалобно урчал, намекая, что откладывать трапезу ещё дальше – неприемлемо; тащиться с багажом в магазин не хотелось, доставку бы точно везли не меньше часа… Поразмыслив, Алька решила завернуть в соседний двор, на небольшой открытый рынок, и купить там что-то вроде готовой курицы горячего копчения и салата на развес. Это было уж точно ближе, чем магазин, и быстрее, чем доставка, хотя и не слишком удобно.

«А вдруг рынок прикрыли? – пронеслось в голове, когда до торца дома, а значит, до нужного поворота оставалось буквально шагов пятнадцать. – Там же сплошные взаимодействия с подозрительными людьми. И продуктами. Особенно продуктами».

Но рынок, к счастью, оказался на месте – ряд полосатых тентов и фургонов на одной стороне улицы, ряд на другой. Над некоторыми фургонами – теми, где продавали копчёности, и теми, где готовили хот-доги, – вился дым, напоминающий теперь исключительно о деревенских домах, о Краснолесье… Об Айти тоже почему-то. С удивительной отчётливостью представилось вдруг, как он ходит туда-сюда в этой своей дурацкой красной толстовке, с волосами, убранными под медицинскую резинку. И спрашивает деловито: «А рыба солёная почём? А отрежете попробовать? Да, давайте с ножа, мне нормально… Кило заверните!»

Алька хихикнула и задумалась о том, едят ли огненные змеи рыбу.

Рынок существовал тут, кажется, с незапамятных времён. Возможно, он возник ещё на пустыре, который потом застроили домами, когда столица стала разрастаться вширь, прирастая районами, и вглубь, прирастая станциями метро. Места тут передавались строго по рекомендациям, людям проверенным, «своим». Если санитарные инспекторы сюда и заглядывали, то не для досмотра и взятия проб, а за квашеной капустой или за яблоками… Про отравления никто не слышал, впрочем. В последний раз сплетни ходили о червивых орехах, ещё лет пять назад, но потом оказалось, что кулёк с неликвидом баб Нюра из четырнадцатого дома купила в палатке у метро, и все снова расслабились.

Хлеба на рынке не продавали, поэтому Алька, посомневавшись, купила с пяток тонких бледных лепёшек. Ещё взяла дюжину яиц – без коробки, прямо в пакетике; четыре больших и сладких с виду помидора, каждый граммов по шестьсот, не меньше; два перца; немного пресного рассыпчатого сыра, похожего на прессованный творог; вожделенную копчёную курицу…

– Может, ещё пакетик дать? – спросил разбойного вида продавец, усатый и загорелый, с кривыми волосатыми руками. – Не свалится? Не побьётся?

– Не, не надо пакетик, это пластик, а пластик не разлагается, – ответила Алька, сосредоточенно распределяя продукты на чемодане: в экологичную авоську они не влезали. – Да чтоб их… Мне тут недалеко!

Продавец недоверчиво хмыкнул.

Идти пришлось другим путём, по тротуару – чтоб не кокнуть яйца, перетаскивая чемодан через бордюр. Алька была так увлечена всей этой сложной навигацией и расчётами, что не сразу заметила, как люди – редкие прохожие – огибают по широкой дуге местечко между отделением банка и почтой. С задержкой углядела пёструю шаль на плечах, всклокоченную шевелюру цвета «чёрный баклажан»…

«Попрошайка?» – мелькнула мысль.

А потом Алька узнала в пожилой женщине соседку из дома напротив, которая кормила иногда кошек во дворе. Вот только раньше она была аккуратно причёсанной, ухоженной… Теперь же лицо у неё посерело и осунулось, губы потрескались, а глаза стали безумные.

Увидев Альку, она кинулась наперерез:

– Дочка! Купи, купи, не оставь в беде! Сын умирает! Деньги нужны! Помоги!

Она повалилась на асфальт, отбивая поклон, второй… Алька оторопела настолько, что едва яйца не выронила, удержала пакет только в последний момент.

– А что с сыном? – спросила она, с трудом припоминая худощавого мужчину средних лет, интеллигентного, в очках, который занимался ремонтом автомобилей, вернее, электрикой. – Заболел?

Женщина на секунду замерла, напрягаясь, а потом села и закивала горячо; по лицу у неё текли слёзы:

– Заболел, родимый, денег взять неоткуда. Я и туда, и сюда…

Сердце у Альки дрогнуло; она не знала их, эту семью, но иногда видела издалека, и мошенницей женщина не была, и кошек кормила.

«Пусть лучше меня обманут, чем я пройду мимо того, кто правда нуждается, – подумала она. И вспомнила, сколько сегодня прилетело на счёт. – Судьба, наверное».

– А вам, э-э, много надо?

Женщина назвала сумму – примерно среднюю месячную зарплату. И – полезла в карман.

– Вот, дочка, возьми, купи, – всхлипнула она, втюхивая Альке кольцо, грубоватый золотистый ободок. – В ломбарде не берут, говорят, не золото это… Но это обручальное моё! Я уж и серебро продала, и мужнины часы, и телевизор, чтоб ещё продать-то…

Алька заглянула в кошелёк. Уезжая к бабушке, она сняла некоторую сумму, но так и не потратила почти ничего – цены в Краснолесье были, как ни крути, не столичные. Ощущая смутный стыд, она отсчитала с десяток купюр и отдала женщине; попыталась отказаться от кольца, но та просила – возьми да возьми, так, что спорить было неловко. На них и так смотрели, честно говоря, кто брезгливо, кто с жалостью…

Продавец копчёной курицы даже вышел из своего фургона и стоял у выхода с рынка, скрестив мощные руки на груди; выглядел он так, словно хотел вмешаться, и Алька заторопилась:

– Всё, не благодарите! Если я вам помогла, то рада! Всего доброго!

– Очень, очень помогла! – со слезами откликнулась женщина, вытирая лицо рукавом. – Счастья тебе, долгих лет, здоровьичка, жениха красивого, богатого…

На «женихе» Алька позорно сдулась и сбежала, не оглядываясь.

Квартира за какую-то неделю выстыла так, что казалась теперь совершенно не жилой. Всюду лежала пыль. Зеркало в плетёной раме, висевшее в коридоре, выглядело мутным. Теоретически надо было разобрать чемодан, запустить стиральную машину, застелить постель… Но сделалось разом так тоскливо, что почти всё равно. Алька откатила чемодан в спальню; кольцо промыла с мылом на всякий случай и кинула к остальным украшениям. Был соблазн примерить его – оно, похоже, пришлось бы точно по размеру, но это отчего-то казалось дурной приметой.

– Кольцо как кольцо, – вздохнула Алька и положила его в блюдце, к серёжкам и браслету на каждый день. – Неужели и правда поддельное? Хотя это же в ломбарде могли приврать, чтобы заплатить поменьше…

Думать об этом не хотелось.

На кухне сил хватило только на то, чтоб распихать продукты по полкам в холодильнике и заварить чай. Алька сидела за столом, красивым, деревянным, но слишком большим для одного человека; ела с красивой тарелки, белой, с золотистой каёмкой. Посуду выбирала мама. Приборы тоже, все, кроме вилок с перламутровыми ручками, которые Альке приглянулись с первого взгляда.

Мама сказала, что это безвкусица, но купила.

Сидеть вот так одной – среди всего красивого, выбранного когда-то вдвоём, вместе, – было невыносимо, особенно на контрасте с живым, настоящим, деревянным домом в Краснолесье, где всегда кто-то оказывался рядом, улыбался, говорил. Алька вернулась в спальню и включила музыку; потом прошлась со шваброй по квартире, протёрла зеркало, проветрила комнаты… Немного полегчало. На окнах она развесила обережные ленты-пояса с вышитыми деревьями и васильками; на люстрах – бубенцы, валявшиеся там же, на дне ларца с рукоделием. Разложила пучки полыни там и здесь; сунула под подушку мешочек с сухими васильками; установила на кухне, на тарелке, три красные свечи, хотя и не стала пока зажигать.

– Я прямо настоящая ведьма, – вздохнула она снова. И, встряхнув головой, усилием воли заставила себя улыбнуться, а потом хлопнула в ладони несколько раз кряду: – Ну-ка, ну-ка, всё злое, дурное, прочь да прочь! В печь поди и дотла сгори! Добро и благодать – поди в дом! Как ясно солнышко поутру всходит, как весна за зимой приходит – вот такое сильное моё слово!

Выкрикнула, а потом крутанулась на месте, обнимая себя руками, и расхохоталась. Чувствовала она себя глупо, но тоска и впрямь отступила; получилось даже поработать и отправить начальнице сносный результат.

«Схожу завтра в офис, повидаюсь с девчонками, – загадала Алька, сооружая себе на ужин яичницу с помидорами. Несколько дней бок о бок с Велькой сказались на кулинарных талантах самым положительным образом, и яичница подгорела только с одной стороны, и то чуть-чуть. – Начальница ругаться будет, ну и пусть. Может, она разрешит даже из офиса поработать, там всё-таки люди, с людьми веселее…»

Она совсем размечталась и как-то даже забыла думать про Айти. А может, он и впрямь остался там, в Краснолесье, со Златой, которой не нужен был секс, а только клад. И полезный человек, способный прибить полку или повесить антенну. И…

– А ну, из головы – шух-шух, поди прочь, – пробормотала Алька, кутаясь в одеяло. – Дай выспаться…

Как ни странно, сны в ту ночь ей действительно не приснились никакие.

Ни хорошие, ни дурные.

Её это более чем устраивало.

После дождя город словно бы ожил немного.

По-прежнему ощущалось дыхание осени, но теперь она не напоминала медленную смерть. Из-под пожухшей, выгоревшей травы стала пробиваться молодая, свежая, всего лишь тонкие зелёные нитки… и всё же они были. В палисаднике пахло сыростью; выстрелил на клумбе одуванчик, одинокий, дурашливый – яркое жёлтое солнышко.

Но на том перемены к лучшему, пожалуй, и заканчивались.

Общественный транспорт практически опустел. В целом троллейбусе могло оказаться человек десять-пятнадцать – и это в утренний час пик! Всех, кого можно, отправили на удалёнку, благо процесс был отработан ещё пять лет назад, когда ловили бешеного упыря, и до этого, когда вандал расколол погребальную вазу в музее, и оттуда сбежали девять моровых дев… Многие ещё и разъехались; занятия в школе были сокращены, а лекции в универах читали по сети, онлайн. Долго, разумеется, это продолжаться не могло, но все надеялись, что Костяного изловят уже совсем скоро. Вот буквально через неделю… на следующей…

Но каждый раз срок отодвигался.

Впрочем, магазины, рестораны, кафе и всё подобное продолжало работать. Часам к семи вечера, когда начинало темнеть, большинство заведений закрывались, но утром разницы почти не было. Алька по инерции заскочила перед работой в кофейню – взять две коробки пончиков на свой отдел и шесть стаканов кофе на подставке. Формально ведь она в отпуск сходила, а после отпуска не мешало бы проставиться – так было принято, и она, в общем, даже не возражала.

«И надо придумать, что сказать начальнице, – подумала Алька. – Она же меня подальше отправила, со всей душой… А я взяла и вернулась».

Но дурацкие оправдания вылетели из головы, стоило подняться на заветный тринадцатый этаж. Доска для объявлений в коридоре разительно изменились; исчезли вековые наслоения записочек, стикеров и объявлений, а вместо них висели два портрета.

…два портрета в чёрных траурных рамках.

Молодая женщина в очках, с короткой стрижкой, темноволосая; и другая, средних лет, русая, улыбчивая, с косой, с горбинкой на носу. Алька знала обеих, пусть и подругами они не были.

– Вежева, – пробормотала она. – И Лесовская… Она же вроде замуж выходила, как?

Атмосфера на этаже царила похоронная. Алька даже не поняла сразу, есть ли кто в большом офисе на пятьдесят мест, который начинался сразу за коридором, справа. Но люди всё-таки были: почти все старшие редакторы, старенький дедушка-консультант, худред…

– Алёночек, – с ходу обняла её Каська; Каське в прошлом году исполнилось сорок пять, она была тонкой, как тростинка, стриглась под каре и красилась в чёрный, а из-за большой оправы для очков её звали стрекозой. И любили; и уважали за профессиональную придирчивость к текстам, а ещё за то, что она вытянула и допинала до универа не только двух своих мальчишек-близнецов, но ещё и двух детдомовских, одна, без мужа. – Вернулась… Мирослава же сказала, что ты к бабке поехала? В отпуск, а потом оттуда работать?

Сама Алька начальницу называла только начальницей, в крайнем случае – госпожой Дрёмой, но только если надо было позвать её к телефону через секретаря, и потому имя её звучало как-то непривычно. Но с Каськой-то начальница зналась давно.

– Пришлось вернуться. Я ещё уеду, – бодро соврала Алька. – Ну а раз приехала, то как не зайти… ой-ой, сейчас разольётся!

Каська ловко подхватила пакет, в котором на подставках из картона угнездились шесть стаканов хитрого кофе в облаках взбитых сливок, с зефиром, карамелью и прочим развратом, переставила на стол.

– Ну, Алёнок, ну, балуешь нас, – заулыбалась она. – Ой, а это что, пончики? Ой, один рыжий, он что, апельсиновый?

– Облепиховый, – улыбнулась в ответ Алька. Ещё минуту назад, в коридоре, у траурных портретов, пончики казались неуместными, но сейчас попустило. Даже на тризне мёд пили и пироги ели, что уж говорить об офисе, где день напролёт работают мозгами? Без сладкого никуда. – Слушай, а насчёт Вежевой и Лесовской…

Каська махнула рукой:

– Пусть тебе Мирослава сама расскажет. Иди, иди, поздоровайся, она сама только пришла, небось чаи гоняет с секретарём. Я пока мальчикам скажу, чтоб твой компьютер к серверу подключили и принтер вернули назад, а то они как узнали, что ты уехала, так и утащили его.

Насчёт начальницы Каська не ошиблась – та действительно пришла совсем недавно, даже беретку не успела снять, только пальто на диван для посетителей бросила. Секретарь – старательный студент-вечерник, который подрабатывал на полставки в первую половину дня, очаровательный голубоглазый блондин – как раз заварил чай и начал доставать чашки из книжного шкафа.

Начальница не любила пить чай в одиночестве и непременно просила, чтоб ей составили компанию.

Учитывая, что компанию составлял обычно самый бедный, голодный и затюканный сотрудник, Алька подозревала, что имела место благотворительность. Даже припоминала, что её саму, второкурсницу, ошалевшую после судебного процесса, начальница точно так же приглашала посидеть вместе перед началом рабочего дня и попить чаю с кексом, а сама расспрашивала ненавязчиво про житьё-бытьё, про прочитанные книги, про рыжего котёнка во дворе…

Это-то, как понимала Алька сейчас, и помогло тогда не свихнуться.

– Кого я вижу! – опустила начальница очки, поглядывая поверх оправы. С укоризной, естественно, куда без неё. – Василёк! Главный трудоголик отдела! Одно двухнедельное задание сделать за четыре дня, другое – сдать на три дня раньше срока. А отдыхать кто будет?

– Вы недовольны? – смиренно вопросила Алька, уже привыкшая и к такому тону, и к вопросам.

– Я очень довольна, – вздохнула начальница. – Но в следующий раз в отпуске постарайся отдохнуть. Лишиться сотрудницы, которая умеет сдавать материал гораздо раньше срока, будет невосполнимой потерей… – И она осеклась.

«Наверное, вспомнила про Вежеву и Лесовскую», – подумала Алька.

Они вместе попили чай – в шкафу, конечно, нашлась и третья чашка, а потом секретарь ушёл сортировать документы. Алька осталась с начальницей наедине; сперва они молчали, а затем начальница спросила, глядя прямо в глаза:

– Ты ведь не скажешь, зачем приехала на самом деле?

– Разобраться в себе, – честно ответила Алька. И добавила тихо: – И… я снова колдовать начала.

Уголки губ у начальницы дрогнули, словно она еле-еле сдержала улыбку.

– Уйдёшь от нас?

– Пока нет, я… мне нравится тут работать. Правда-правда! – пылко откликнулась Алька, чувствуя себя ужасно неловкой и неубедительной подлизой. – Просто вокруг так много всего, и… А отчего Вежева и Лесовская умерли?

Начальница ответила не сразу. Сняла очки, чтоб протереть; голые глаза выглядели ужасно беззащитно, и морщин под ними будто бы даже стало больше…

– Их на части растерзали, Василёк, – сказала она наконец. – У Вежевой жених остался, молодой такой мальчик, очень несчастный… А Лесовская только-только снова с мужем сошлась, и такая трагедия. Вся семья погибла, в одну ночь, никто и сообразить-то не успел, соседи думали, газ рванул. А родители у неё в Нижинске, оттуда самолёты-то не летают, да и пока их нашли, пока им сообщили… Хоронила Лесовскую я. И всё это за неделю.

Алька подавила дрожь; горе, ужас и опасность, такие далёкие, очутились вдруг так близко, что едва под кожу не лезли.

– Это… Костяной был?

– Говорят, что да, – вздохнула начальница. – Ты уж поосторожнее, Василёк. Гляди по сторонам в оба. В газете писали, что подозревают какой-то проклятый предмет в музее, но наши девочки, что одна, что другая, к музеям и близко не подходили. Не знаю, что про Вежеву думать, она вообще затворницей была, а вот Лесовская винтаж собирала. И буквально накануне похвасталась, что муж ей что-то на блошином рынке урвал, не то шкатулку, не то булавку, не то чашку… Подарил в знак примирения. А на следующую же ночь всё и произошло.

«За какую-то неделю – и две смерти сразу», – подумала Алька, и под ложечкой засосало.

– Буду осторожна, – пообещала она. – Никаких подозрительных шкатулок и булавок. Да и чашки у меня есть свои.

– Вот и правильно, – кивнула начальница. И заставила себя улыбнуться. – Ну, ничего. Авось обойдётся. Ты-то, Василёк, потомственная ведьма, к тебе и проклятие не всякое прилипнет.

Это было даже не совсем заблуждение, просто преувеличение: иные ведьмы проклятия чуяли, другие – нет, одни могли наваждение развеять, прочие – страдали, как обычные люди… Алька про себя знала только, что мороком её не запутаешь, а насчёт остального подозревала, что никаких особых преимуществ у неё и нет. Но слова насчёт «обойдётся» запомнились как-то по-особенному ясно и чётко.

…наверное, поэтому первое, что она подумала, когда проснулась ночью: сглазила начальница.

В спальне – чересчур просторной и пустой – было очень тихо. И холодно; гораздо холоднее, чем должно, особенно если учесть, что днём разогрело не на шутку. Тело словно одеревенело. Так происходит, когда ужас наваливается и парализует, настолько, что и шаг сделать нельзя… да что там шаг – пальцем двинуть. Бубенцы на люстре раскачивались из стороны в сторону так сильно, словно их кто-то невидимый мотал, но не звенели; пучок полыни в изголовье осыпался, точно истлевал на глазах; натянутая поперёк окна лента трепетала.

Беззвучно.

Абсолютно беззвучно.

«Всё очень плохо, – поняла Алька совершенно ясно. – Где-то рядом бродит зло».

И по ведовским правилам, и в детских сказках нельзя в таких случаях подскакивать и искать, что где не так. Любой знает: опасно спускаться в погреб в одиночку, если там что-то подозрительно скребётся; ничего хорошего не выйдет, если заговорить с прохожим, напоминающим несвежего мертвеца, особенно если он сам забегает вперёд и норовит в лицо заглянуть заплывшими глазищами…

Но это относилось больше к простым людям.

Алька была ведьмой.

Осторожно, тихо она села на кровати; продёрнула в поясе пижамных шортов шнурок, выпуская посильнее один конец, и завязала его узлом, отводящим взгляды; аккуратно достала зеркальце из тумбочки – и на цыпочках подошла к окну. А потом встала к нему спиной – и осторожно посмотрела наружу через зеркало, так, чтоб не увидеть ненароком что-то опасное прямо. Ведь есть правило: видишь ты – видят и тебя.

Квартира была на четвёртом этаже; во дворе росли рябины и липы – достаточно густо, чтоб сквозь кроны земля почти не просматривалась. И всё же Алька заметила там, внизу, движение; ощущение всепоглощающего, вымораживающего ужаса стало сильнее.

Изо рта вырывался пар.

«Или это не ужас, а правда похолодало?»

Она немного наклонила зеркало… и увидела, как на стоянку для машин выходит из-под липы некто.

Нечто.

Трёх метров ростом, а может, и больше – с высоты не понять; с длинными-длинными руками, почти до самой земли, и с когтями-серпами. Оно слабо светилось – так, что даже издали можно было разглядеть отдельные косточки, из которых складывалось тулово, похожее на человечье, и череп, точно наполненный комковатой грязью изнутри, и…

«Костяной», – обмирая, поняла Алька.

А потом он остановился – и задрал башку, безошибочно находя среди многих именно её окно.

И прыгнул.