Глава 7 · Горислав Дрёма, колдун

На секунду Алька – честно – подумала, что вот сейчас прямо помрёт.

Подумала, но не завизжала, не побежала, не скрючилась. Потому что в глубине души понимала: если сейчас дать слабину, то уже и не спастись. Как тогда, с ночницей, выход оставался только один – обороняться и нападать.

Костяной замахнулся в воздухе – и рубанул когтями наотмашь.

…но попал не по окну, а по стене рядом.

Когти заскрежетали о кирпичи, пронзительно, противно; звук был как от металла и одновременно как от чего-то крошащегося, вроде мела или сухой хлебной корки. Костяной рухнул вниз, на стоянку, повреждая несколько машин сразу, и взревел. Захлопали окна; кто-то завизжал.

«Так… главное, чтоб он больше ни на кого не переключился. Я-то защищена, – напомнила себе Алька. – Поперёк окна – оберег, в комнате полынь, на люстре бубенцы. И зеркало. У меня же зеркало в руках».

Когда Костяной прыгнул второй раз, она была готова.

Едва завидев движение, она резко развернулась, выставляя зеркало перед собой, и зажмурилась. А потом выкрикнула:

– Кто бы ты ни был, поди туда, откуда пришёл!

Руки у неё дрожали.

Секунду, две, три давление только росло, точно Алька погружалась стремительно на дно морское… и вдруг исчезло. И сразу стало теплее; и перестали раскачиваться бубенчики на люстре. Сигнализация у машин под окнами орала истошно, но это был хоть и мерзкий, но успокоительный звук.

«Костяной ушёл?»

Она чуть приоткрыла один глаз и даже не умерла; потом второй. Комната выглядела обычно: вот трюмо у окна, вот само окно, вот двор за ним… Костяного не было видно. Где-то хлопали ставни; кто-то кричал.

Алька осторожно поставила зеркало и на негнущихся ногах пошла на кухню. Там достала из холодильника бутылку детского кефира с весёлой коровушкой на этикетке – и выпила залпом. Одновременно хотелось и есть и пить; перед глазами всё кружилось. Она с трудом поставила чайник, заварила чай. Кажется, что-то сжевала – возможно даже, надкушенный с вечера бутерброд с копчёной курятиной, не особо волнуясь о том, как он будет сочетаться с кефиром. В чай себе накапала успокоительного, щедро, капель пятнадцать… Когда руки перестали трястись – влезла под горячий душ, вытерлась насухо, надела чистое, бросив промокший от испарины комплект в корзину для белья, и забралась в постель.

Думала, что не заснёт, но вырубилась быстро…

А проснулась оттого, что трезвонили в дверь – настырно, нагло.

С трудом Алька продрала глаза. За окном начинало светать. Было тихо – не орала сигнализация, не переговаривались люди, только вдали, на большой дороге, ездили автомобили. В дверь продолжали звонить, прерываясь только затем, чтоб постучать, и Алька справедливо решила, что проще будет открыть. Доковыляла до коридора, зевая, щёлкнула одним замком, вторым, нажала на ручку… Дверь распахнулась.

На пороге стоял импозантный мужчина лет сорока или чуть помладше, с каштановыми волосами до середины шеи, чуть вьющимися и зачёсанными назад, и с пронзительно голубыми глазами, как у собаки лайки. На нём было длинное, почти в пол, серое пальто нараспашку, под пальто – чёрные джинсы и свитер с горлышком. Чуть дальше, на лестнице, топтались ещё несколько человек в униформе городского сыска.

Мужчина выглядел очень уж знакомым…

«Я его видела где-то? В сериале? Он актёр?»

Спустя мучительные пять секунд до Альки дошли сразу две важные вещи.

Во-первых, одеться нормально или хотя бы накинуть что-то сверху она забыла, так что сейчас стоит перед кучей постороннего народа в одной сорочке, той самой, красной, с кружевными вставками.

Во-вторых, мужчина с голубыми глазами – сын её начальницы.

– Горислав Дрёма, городской сыск, – представился он с улыбкой, точно угадав мысли. И протянул руку: – Алика Василёк, я полагаю?

Алька знала, что в неловких ситуациях главное – сделать строгое лицо и вести себя, словно так и надо.

– Предположим, – ответила она прохладно, скрещивая руки на груди и надеясь, что лицо у неё не полыхает. Не должно было – с недосыпа и после стресса. – Чем обязана визиту? Время-то раннее.

Улыбка главного сыскаря столицы стала ещё шире.

– О, причина очень важная. Поздравляю вас, Алика: вы – первая выжившая в деле Костяного. Позволите пройти?

Это, разумеется, должно было её успокоить и приободрить. Но Алька поняла другое: проблемы только начинаются.

И проблемы будут не только с Костяным.

В столице Горислава Дрёму любили всегда – ещё бы, сыскарь с человеческим лицом, не выпивающий, начитанный, молодой и подтянутый. Но на всю страну он прославился пять-шесть лет назад, когда сперва сумел управиться сразу с девятью моровыми девами, а потом изловил терроризирующего город упыря – верней, отыскал упыриное гнездо в одном из заброшенных туннелей в метро. Одно время про него выходило, наверное, по две статьи в день, смазливая рожа примелькалась на обложках… Через год даже вышел фильм по мотивам тех событий, но в прокате провалился. Алька хотела даже сходить, но не успела, а свой билетик в кино кому-то отдала.

Может, даже Лесовской, покойнице.

Так или иначе, но с тех пор Дрёма стал настоящей звездой. Медийным человеком, как говорили; он вёл блог, успевал бывать на телевидении – его частенько приглашали гостем на разные передачи. Выпустил две книги: «Сборник рецептов на скорую руку» и «Где расцветает любовь».

Второй опус был сказочным романом, написанным ну просто ужасно.

Как-то так сложилось, что Алька, в отличие от многих однокурсниц, никогда не воображала, как в неё влюбится кто-то крутой и известный – и позовёт замуж. Даже случайных встреч на улице не рисовала в мыслях, хотя сохла, конечно, в своё время и по музыкантам, и по актёрам, а однажды даже влюбилась в ведущего новостей. Но плакаты на стены в спальне вешать-то вешала, а мечтать о реальном знакомстве – ни-ни, не мечтала. Чуяла, наверное, чем это может обернуться.

А тут – сложились, что называется, обстоятельства, звезда сама слетела на порог.

И тут же, конечно, всё взбаламутила.

Алька пустила Горислава Дрёму в квартиру, напомнив себе, что он в первую очередь сыскарь, а потом уже звезда и выпендрёжник. Велела идти на кухню и сидеть там, пока она не переоденется…

…и, конечно, застала за попыткой вскрыть запертую комнату.

– Не пытайтесь, – сказала она холодно, с трудом подавив желание взять сковородку – за неимением кочерги – и изгнать эту любопытную нечисть из своего жилища. – Это была мамина комната. Там её вещи.

– Была? – без всякого раскаяния переспросил Дрёма, отрываясь от замка и разгибаясь.

Каштановый локон залихватски свесился на лоб.

– Мама погибла два года назад.

– Соболезную. Замок заклинала она?

– Его. Никто. Не заклинал, – отчеканила Алька и упёрла руки в бока, очень баб-Ясиным жестом; только у баб Яси это выглядело грозно, с её-то ростом, а у Альки – так, смех один. – Отойдите от двери.

Горислав Дрёма ещё раз обвёл пальцами дверную ручку, медленно и задумчиво. Ногти у него были длинноватые для мужчины, аккуратно подпиленные, блестящие; запястье обвивала нитка чёрных бус, крупных, зернистых. А Алька вспомнила вдруг, как стояла почти вот так, упираясь лбом в стену, положив пальцы на ручку, без сил… и бормотала, всхлипывая, что никогда, никогда сюда не зайдёт, не сможет.

«Вот и заговор».

Но заходить-то потом пришлось – хотя бы чтоб убираться.

– Хорошая работа, – улыбнулся Дрёма дружелюбно. – Рад, что вы преодолеваете своё посттравматическое расстройство, Алика. Пойдёмте, я бы не отказался от чашки кофе.

И – по-хозяйски нагло, как породистый кот, зарулил на кухню.

Алька закатила глаза, но ничего не сказала и пошла следом.

«Так, – пронеслась запоздалая мысль. – А откуда он знает, что я не могла колдовать… нет, что я вообще ведьма?»

Это немного пугало.

По-хорошему, надо было незваного гостя выгнать, сказать, что общение впредь будет проходить в присутствии адвоката, и накатать жалобу в столичный сыск. Но Алька подозревала, что народному герою и любимцу публики всё сойдёт с рук, его ведь даже за дурно написанный роман не разнесли, более того, тираж раскупили… Поэтому она трижды глубоко вздохнула, призывая спокойствие и выдержку, а потом полезла в шкафчик.

– Может, вашим коллегам тоже кофе сделать?

– Обойдутся, они при исполнении, – откликнулся Дрёма, обходя кухню по периметру; он по очереди выдвигал и задвигал ящики, открывал и закрывал дверцы, везде совал свой нос. – Им не положено.

– А вам, значит, положено? Вы ведь тоже при исполнении.

– Они ведут опрос свидетелей.

Дрёма выглянул в окно, хмыкнул, задёрнул занавеску.

– А вы что делаете?

– Опрашиваю ключевую свидетельницу, способную дать ключ к разгадке этого сложного дела. Я вам не нравлюсь, Алика? Что вы делаете?

– Яичницу, – честно ответила она. – Потому что не завтракала. Вы же меня только что разбудили.

– О, а можно мне тоже?

Впервые в жизни Алька и впрямь хотела, чтоб у неё получились пресловутые угольки. Но не повезло: яичница вышла сносной. Да и ел Дрёма с аппетитом, который выдавал человека, часто пропускающего завтраки, обеды, а то и ужины из-за работы – и привыкшего перекусывать на бегу.

«Сборник рецептов на скорую руку, точно же, – почему-то вспомнила Алька. – Видимо, наболевшее».

– У вас холодильник пустой. Вы куда-то уезжали и недавно вернулись?

– Он у меня всегда пустой, – буркнула Алька. И почти сразу ощутила укол совести, вспомнив, что Дрёма не просто любопытствует, а, вообще-то, работу делает. – То есть да. Я позавчера приехала. До этого неделю жила у бабушки в Краснолесье. Что-то типа отпуска.

– Там происходило что-то необычное?

«Ага, – подумала Алька. – Меня совратил летавец, я приревновала его к соседке, а ещё снова стала колдовать после перерыва в восемь лет».

Но вслух ответила осторожно:

– Да вроде ничего такого… Ну, помогла подруге, прогнала ночницу.

– И всё? – подозрительно сощурился Дрёма и пригубил кофе. – По музеям после возвращения не ходили?

«А, так это реальная версия следствия?» – удивилась Алька.

Потом вспомнила, какой бардак случился несколько лет назад с моровыми девами из-за разбитой погребальной вазы в городском музее, – и перестала удивляться.

– Нет, не ходила. Только за продуктами на рынок.

– Ни с кем не ссорились? Как прошла первая ночь после возвращения?

– Холодно и одиноко, – ляпнула Алька, не успев вовремя прикусить язык. Дрёма раскашлялся, поперхнувшись кофе… или, может, попытался скрыть смех. – Ну, то есть ничего не произошло. И я ни с кем не ссорилась и не ругалась. Девочкам на работу пончиков отнесла, с консьержкой поговорила – ей тут окно недавно выбили, знакомой из соседнего дома денег дала немного на лечение сына… А, ещё соседка справа приходила, спросила, не перелезал ли ко мне её кот по балкону. Он иногда так делает, я ей поэтому запасные ключи оставляю, когда надолго уезжаю.

– То есть доступ к вам домой имеет ещё и соседка из квартиры справа, – задумчиво подытожил Дрёма, делаясь серьёзным и более симпатичным, чем прежде. – Как прошёл день накануне? В деталях, если можно.

Алька добросовестно рассказала. Дрёма слушал очень внимательно, иногда кивал или делал заметки в телефоне. В финале задал несколько уточняющих вопросов, особое внимание уделяя тому, как выглядел Костяной, как двигался и как вообще появился.

А потом сказал вдруг совершенно неожиданно – и очень серьёзно:

– Вам очень идут эти перемены, Алика. Вы сильно изменились.

Она вздрогнула, как будто её иглой в спину кольнули; стало жутковато до головокружения, до тянущего ощущения в желудке.

– Вы так говорите, словно мы раньше встречались.

Горислав Дрёма вздёрнул брови, неподдельно расстроившись:

– Так вы меня не помните? Какой удар по самооценке… Впрочем, немудрено. Восемь лет назад, Алика, – произнёс он, поднимаясь, и перекинул пальто через сгиб руки, обдавая Альку запахом хорошего одеколона. – Дело о серийном совратителе-колдуне, незаконное изготовление предметов, подавляющих волю, с целью их дальнейшего применения. Подозреваемый – Дарён Светлов, больше четырёх десятков жертв. А вы, Алика, сорок четвёртая и последняя. А дело расследовал я… Мой первый крупный успех. Ну-с, я тут запущу к вам своих молодцев на полчаса, они отснимут всё, что надо, а я пока ещё раз осмотрюсь снаружи. Если вспомните что-то важное, вот вам моя визитка, звоните в любое время, телефон личный.

Алька привстала, собираясь что-то сказать, спросить, но все слова вылетели из головы. Её затопили воспоминания, вязкие, как мазут, и такие же пачкающие. Она почувствовала себя отвратительной, грязной…

Ровно как тогда.

…ей следовало сразу понять, кто такой Дарён Светлов.

Тревожные звоночки, конечно, были.

Но это она понимала сейчас, а тогда он застал её врасплох. Высокий, светловолосый, улыбчивый. У него была родинка над бровью; он одевался в свитера на пару размеров больше, чем нужно, и в коричневые джинсы, подвёрнутые до щиколотки. И звали его так славно, уютно – Дарён, почти как Алькину лучшую подругу Даринку, оставшуюся в Краснолесье и только-только выскочившую замуж за какого-то бывшего одноклассника.

Даринка после свадьбы звонить и писать почти перестала – видать, было не до того.

Нельзя сказать, чтоб в универе Алька скучала. Учёба ей давалась легко, даже слишком, потому что специальность была «Ведовство». Считалось, что это чисто теоретическая дисциплина на стыке этнографии, фольклористики, мифологии и декоративно-прикладного искусства. Теоретическая, потому что настоящие ведьмы и колдуны учились иначе – не в университетах, а в семьях, на худой конец, можно было отыскать наставника или раздобыть колдовскую книгу… Кое-кто после выпуска оседал в музеях или продолжал заниматься наукой. Некоторые – обычно самые способные – шли в сыск. Но большинство поступало сюда, как на психологию – из любопытства и чтоб справиться с собственными проблемами.

Алька мечтала пойти в сыск и ловить там колдунов-злодеев.

Значительную часть из того, что рассказывали на лекциях, она уже знала, и ко второму курсу очень сильно примелькалась в универе, потому что её частенько звали гостьей на семинары – показать настоящее ведовство. Она с удовольствием соглашалась. Мастерила обереги, рассказывала о практическом применении знаков и символов в вышивке, читала заговоры, а иногда с маминого разрешения описывала какие-нибудь интересные случаи из её практики. Друзей у Альки было немного, зато приятелей и приятельниц – с лихвой. И недели не проходило, чтоб кто-нибудь не пригласил её отметить день рождения или просто посидеть большой компанией в общежитии. На одной такой вечеринке – кажется, позвал к себе тогда кто-то из аспирантов – она и встретила Светлова.

Уже потом, после допросов, размышляя и раскладывая всё по полочкам, Алька осознала, что он там появился неслучайно. Искал новую жертву – заведомо в новой компании, подальше от привычных мест охоты, потому что в сыске стали уже что-то подозревать; но даже там, в сыске, никто ещё не мог тогда заподозрить в примерном выпускнике Дарёне Светлове нелегального колдуна… Он с отличием окончил Инженерный университет, но заучкой при этом не выглядел: носил штаны карго, обычно бледно-зелёные или чёрные, футболки с яркими принтами и смешными надписями. Иногда надевал очки; не курил и почти не пил алкоголя, только ягодное вино, был вежлив и дружелюбен. Не сквернословил, не заигрывал по-идиотски и оскорбительно… Словом, на фоне Алькиных одногруппников выглядел о-го-го!

А ещё у него были светлые волосы, с одной стороны длинноватые, до подбородка, а с другой – выбритый висок. Потом-то так стричься стал каждый третий, но тогда это выглядело очень необычно, притягивало взгляды. Но Алька почему-то сразу обратила внимание на глаза: почти прозрачные, сложного, тревожного оттенка – не то зеленоватые, не то голубоватые, не то серые.

Светлов заметил, что Алька поглядывает на него, и сам подошёл знакомиться.

Несколько раз они ходили на свидания после пар, присматривались друг к другу. Альке он нравился, но и напрягал тоже: слишком много болтал о себе, норовил перекусить за чужой счёт или прокатиться в троллейбусе зайцем, а иногда вдруг наоборот принимался сорить деньгами.

И… нет-нет да и проскальзывало в нём что-то странное.

Светлов частенько фантазировал о том, как его работу выберут на конкурсной основе, скажем, и он спроектирует павильон для международной ярмарки; или новую телебашню, о которой много писали тогда. Фантазировал – а потом резко обрывал себя и принимался сам над собой смеяться, болезненно и нервно. Альку он слушал, но всерьёз её делами не интересовался; родителей своих и приятелей без всякого стыда гонял с поручениями, например, просил привезти куртку, если к вечеру вдруг похолодало.

А до вечера, верней, до ночи они гуляли часто; как и всякая ведьма, хулиганов и нечисти Алька не боялась. Нового ухажёра не боялась тоже – мало ли их липло к ней в универе? Мама только посмеивалась и советовала брать женихов сразу пачками, мол, пока один посуду моет, другой полы метёт, третий постель стелет – чем не жизнь? Потому-то, когда Светлов повалил Альку на диван у себя в квартире и попытался сунуть руку куда не надо, никакого страха тоже не было.

Алька спокойно сказала: «Нет».

И глянула по-ведьмовски, тяжело-тяжело.

Обычно этого хватало, даже проклинать никого не требовалось, хотя сделать так, чтоб живот тут же скрутило, Алька умела. Со Светловым тоже много не понадобилось – он тут же струхнул, сдал назад, извинился, проводил до такси и пообещал перезвонить. Несколько дней от него не было ни слуху ни духу; Алька подумала даже, что зря так его напугала – и что не стоило вообще к нему подниматься в квартиру, если она не хотела переспать. Подружка в универе ей так и сказала: зачем, мол, хвостом крутить, если мужик не нравится? Мама, правда, возмутилась, когда услышала про это, и заявила резко:

– Вот ещё. Запомни, балбеска: в таком деле только ты решаешь, пора или не пора. И что значит «хвостом крутить»? Вы потому и гуляете вместе, что присматриваетесь друг к другу. Не понравится – так передумать можешь в любой момент, хоть в тот самый – собирайся и уходи. И знай, я тебя всегда поддержу.

Вскоре после этого разговора Дарён появился снова – с цветами, с тортиком и с подарками. С виду был бледным, виноватым; говорил, что не так всё понял и дурного не хотел – а ещё, что Алька ему нравится, очень, и просил дать ему шанс. Подарил колечко, простенькое, серебряное, в виде венка из васильков, с синими камушками.

Васильки были совершенно очаровательные.

Алька встречаться с Дарёном не собиралась, но поддалась слабости, примерила подарок разок, думала, сразу снимет и вернёт… и пропала.

«А почему бы и нет?» – проскочила мысль, на диво цепкая и убедительная.

И всё стало как в тумане.

Верней, по большей части Алька продолжала оставаться собой: училась, помогала маме по дому, ходила приглашённой гостьей на семинары… Но когда речь заходила о Дарёне Светлове, её словно переклинивало. Со стороны, пожалуй, это напоминало вспыхнувшую неожиданно горячую любовь. На людях Дарён – Дар – баловал и осыпал её цветами, едва ли не через день подкарауливал у ворот универа с букетом, а вот наедине…

В постель он её затащил в первый же вечер; на сей раз Альке почему-то в голову не пришло сказать «нет».

И пошло-поехало.

Дарён заставлял её делать всякое – неприятное – и словно получал особое удовольствие, унижая и принуждая. Альке часто было противно или даже больно, но в голове засело навязчивое убеждение, что это ничего, главное, что он с ней, что они вместе… Остальное меркло. Вскоре мама заметила неладное и начала беспокоиться, но Алька – умная девочка – умела быть очень, очень убедительной, себе на горе. Врала, что они с Дарёном скоро поженятся; что она его невеста, хотя ничего подобного он не обещал, а один раз и притащил домой странную девушку, бледную и заплаканную, и заставил Альку смотреть на их кувыркания.

«Это он меня испытывает, – повторяла Алька механически, замазывая перед зеркалом синяк под глазом – Дарён кинул что-то и случайно попал по лицу. – Испытывает, чтоб понять, что я та самая. А как иначе?»

Колечко с васильками она носила не снимая. Но потом – сложно сказать, в какой момент, – начала ощущать из-за него странное беспокойство, неудобство такое острое, что почти невыносимое… Как наваждение. И весной, когда зацвели яблони – отчего-то Алька помнила это очень-очень хорошо, – дискомфорт стал таким сильным, что кольцо она сняла.

И в голове сразу всё стало на свои места.

– Он меня приворожил, – бормотала Алька, сидя на закрытом унитазе в университетской уборной и раскачиваясь из стороны в сторону. – Приворожил…

– Ты чего плачешь? – крикнула из-за перегородки подруга. – Дарён тебя, что ли, бросил?

– Ага, – откликнулась Алька и расхохоталась.

Было мерзко, гадко и жутко.

По-хорошему ей бы тогда позвонить маме и всё рассказать, тут же, сразу, но она не смогла. Может, потому что чувствовала себя дурой и стыдилась; может, потому что просто хотела забыть произошедшее, стереть из головы. Ни к какому Дарёну она в тот вечер не поехала, на звонки отвечать тоже перестала… и осознала с удивлением, что последние три месяца платила за каждый его чих, отдавая почти все свои деньги – и стипендию, и зарплату с подработки в университетской библиотеке, и то, что мама подкидывала на наряды и расходы.

От этого стало ещё противнее.

Наверное, Дарёну все могло бы сойти с рук, не попытайся он удержать рыбку, сорвавшуюся с крючка. Спустя две недели он подловил Альку прямо после пар и попросил поговорить.

– Ой, любовные разборки, – ляпнул кто-то из толпы.

Алька испугалась скандала и позволила увести себя прочь, подальше от любопытных глаз, на чёрную лестницу, голую, продувную, бетонную, где старшекурсники раньше курили тайком. Стены там до сих пор были изрисованы непристойными надписями, а в углу воняло застарелым табаком и мочой. Свет шёл сверху, из распахнутой двери, с крыши – и снизу, с площадки восьмого этажа, прямо за библиотекой.

Дарён, позеленевший и осунувшийся, долго бормотал что-то в своё оправдание; Алька смотрела в сторону и почти не слушала. Потом спросила:

– Закончил? Тогда я пойду, мне на пары надо.

Он напрягся:

– Ты совсем меня не любишь?

И тут Альку прорвало. Внутри вскипела злость, едкая, жгучая.

– Тебя? Паразита? Да ты, ты… насильник ты, вот кто! Урод! Я тебя ненавижу!

Несколько секунд Дарён просто стоял, хватая воздух ртом, как рыбина, а потом вызверился тоже:

– Кому ты нужна вообще! Я до тебя снизошёл! Ты должна быть мне благодарна, я тебя всему научил… да не вертись, ты, дырка!

В лёгком оцепенении Алька поняла, что он пытается накинуть ей какую-то цепочку на шею, снова околдовать, лишить воли… и оттолкнула его, рявкнув в ответ:

– Сам такой! Да чтоб к тебе это всё и вернулось, что заслужил!

И очень-очень сильно пожелала, чтоб он исчез.

Дарён Светлов – лицо как маска, глаза чернющие – отступил на шаг назад.

…мимо ступеньки…

Попытался схватиться за перила – а те подломились, как старое гнильё.

– А-а-а!

Всем весом он повалился навзничь, налетел затылком на ступени – и съехал вниз, совсем немножечко. В шее у него что-то хрупнуло; рот нелепо распахнулся, а взгляд остекленел.

На бетоне была кровь, совсем немного, но воняла она просто оглушительно.

Альку вырвало прямо там; а потом она кое-как достала телефон и набрала маме.

Дальше всё было каким-то ненастоящим. Библиотекарша, которая прибежала на крики и вызвала скорую; череда допросов в сыскном отделении и женщина в униформе, которая явно сочувствовала погибшему Дарёну, а Альку полоскала так и этак, пытаясь вывести на признание в умышленном убийстве…

«Да, – вспомнила Алька. – Вот оно».

На третьем или четвёртом допросе, когда она рыдала уже не переставая, женщину в униформе куда-то увели, а перед ней появилась размытая фигура и сказала:

– Ну, ну, Алика, успокойтесь. Теперь всё будет хорошо. Вас никто ни в чём не обвиняет, вы – потерпевшая. А теперь возьмите себя в руки, пожалуйста, и попытайтесь ответить на несколько моих вопросов, хорошо? Кстати, меня зовут Горислав Дрёма, и теперь вашим делом занимаюсь я.

Тогда было так плохо и тошно, что имя из памяти тут же выскочило. Алька только сейчас сопоставила всё и сообразила, что сыскарь Дрёма, прославившийся через три года после этого, и добрый колдун, который напоил её чаем, погладил по голове и выслушал наконец нормально, – один и тот же человек.

И что приглашение на практику в крупное издательство ей, завалившей экзамены из-за суда и прочих процедур, пришло не просто так. Оно было очень кстати – помогло отвлечься, выплыть из безнадёжности, начать снова общаться с людьми, хоть понемногу.

Начальница об этом никогда не упоминала, хотя наверняка действовала по просьбе сына.

«Получается, он меня дважды спас, – подумала Алька, отстранённо наблюдая за тем, как городовые старательно фотографируют каждый оберег в её доме, особое внимание уделяя вышитым лентам. – Когда дело взял и поверил мне – и когда потом устроил на работу… А я ему хамлю, такая неблагодарная».

– Барышня, не сочтите за грубость, а это вы сами сделали? – крикнул один из городовых, седой усатый дядька интеллигентной наружности, указав на вышитую ленту.

– Ага, – кивнула Алька растерянно. – В поезде как раз закончила.

– Ого! – задрал городовой брови. – Моё почтение! Сильная работа. Вон, даже Костяного отвернула… хотя нитки всё-таки разошлись, вам бы их подновить.

Похвала была такая уважительная и искренняя, явно от понимающего, разбирающегося человека, что Алька невольно заулыбалась.

– Займусь после работы, – пообещала она. – А то вдруг эта тварь опять вернётся.

– Сплюньте, барышня, и по дереву постучите…

Перед тем как увести своих ребят, Горислав Дрёма – сосредоточенный, деловой, немного взмокший от беготни по лестнице – снова заскочил к Альке на кухню, глотнул из «своей» чашки остывший кофе и сообщил, что на ближайшие несколько дней оставит во дворе дежурного колдуна из городского сыска.

– Сам, увы, подежурить не могу, хотя это было бы надёжнее, – повинился он. – Но моё присутствие требуется в других местах. Вот как бы разорваться… Обереги у вас впечатляющие, Алика, но прошу: будьте осторожны. Вспомните что-то важное – тут же звоните, в любое время. Конечно, Костяной до сих пор ни разу не появлялся в одном месте дважды… но и живыми он своих жертв тоже никогда не оставлял.

– Я буду внимательной, – пообещала Алька серьёзно. И добавила, смущаясь: – Спасибо… за всё.

– Вы вспомнили? – заулыбался белозубо Дрёма. – Я рад! Ну, вам-то, наверное, лучше было и забыть… А для меня вы – счастливый талисман, Алика, мой новый старт. Когда я понял, к кому еду, то подумал даже: ну, сейчас точно Костяного прижмём.

– Да уж прям, – совсем застеснялась она.

– Больше оптимизма! – решительно заявил Дрёма. – Ну, я вас больше не задерживаю. Так, ребята, шагом, шагом, дел ещё выше крыши… Доделаем основное и пойдём обедать в пиццерию, я угощаю!

На лестнице в подъезде раздался нестройный хор радостных голосов. Алька прикрыла дверь и закрыла на все замки.

Было странно и очень легко.

То, что случилось ночью, стало сейчас как сон – далёкое, нереалистичное… Всплывали в уме вопросы, да вот только без ответов. Отчего Костяной выбрал её? Зачем вообще явился? Не прокляли ли всё издательство скопом – вон, уже две жертвы есть, Алька едва не стала третьей…

Но больше всего удивляло, пожалуй, другое.

Альку защитили обереги, изготовленные её же руками, и ведовство. Тогда, после Светлова, она думала, что никогда не сможет больше колдовать. Потому что её саму околдовали; потому что она разъярилась, пожелала обидчику смерти – а он и впрямь умер.

Мама, конечно, говорила, что Светлов заслужил.

Все так говорили, даже судья на заседании…

Но голос глубоко внутри шептал иное.

После этого Алька и правда завязала с ведовством. Кое-как доучилась, уже не особенно заботясь об оценках. Да и зачем, если на работу она устроилась с конца второго курса? А потом, когда мама погибла в аварии, ощущение, что от колдовства одно зло, только укрепилось.

И вот всё поменялось – не в один день, но почти.

Сперва летавец, потом ночница, теперь ещё Костяной… Кажется, что Алькин ведовской дар, сжатый, как пружина, раскручивался теперь стремительно, и судьба сама подталкивала её к колдовской дорожке.

– И впрямь, как деньги у щедрого человека, – пробормотала Алька, стоя с чашкой кофе у окна и прихлёбывая помаленьку. Двор только просыпался; водители осматривали повреждённые Костяным автомобили и охали. Кто-то спешил на работу; кто-то возвращался со смены… Было, как ни крути, ещё только раннее утро. – Когда нет, будто и не хватает чего-то, руки связаны. А когда есть, то карман жжёт.

Пожалуй, Алька немного боялась, что этот дар, эта потребность, эта новая судьба не просто обожжёт её – сожжёт дотла.

Но впервые за долгое время чувствовала себя так, словно живёт по-настоящему.