Глава 8 · Уговор

Конечно, в тот день Алька на работу не пошла.

Позвонила начальнице около девяти – в «приличное» время, дождаться которого, сидя на кухне в одиночестве и зевая от недосыпа, было нелегко; честно выложила всё, что случилось… и чуть не ляпнула: «Ко мне, кстати, ваш сын заходил».

Неловко бы получилось.

– Ох, Василёк… – выдохнула в трубку начальница и, кажется, подавила всхлип. – Как себя чувствуешь? Помощь нужна?

– Нет, спасибо, я… не совсем в порядке, но почти, – призналась Алька, присаживаясь с телефоном на подоконник. Машины на стоянке внизу почти разъехались; на месте, где Костяной развалил детскую песочницу, трепетала яркая полосатая ленточка ограждения. – Не думаю, что смогу сегодня работать.

– Ты так в отпуске поработала, что теперь на две недели вперёд можешь быть свободна, – ворчливо отозвалась трубка. – Значит, так. Твой текущий проект я передаю Семисыновой, как раз её тематика, между прочим. А тебе сегодня перешлю новое задание. Срок исполнения – до конца месяца, и только попробуй прислать раньше. Хочешь – приходи сюда, в офис, чтоб среди людей побыть, хочешь – уезжай опять в своё Краснолесье и трудись удалённо. И береги себя, пожалуйста. Вы, девочки, мне за столько лет уже как родные стали.

У Альки в горле ком встал.

– Буду, – пообещала она тихо. И всё-таки сказала: – А ко мне сегодня ваш сын приезжал. Он ведь ведёт это дело, ну, за Костяным охотится…

И осеклась, сообразив запоздало, что чувствует начальница, пока Горислав Дрёма преследует чудовище, перебившее уже кучу народу и продолжающее убивать.

– Я знаю, – отозвалась начальница. В трубке что-то зашуршало. – Он мне утром написал. Про тебя. Совсем мать не бережёт, паршивец…

Компьютер Алька даже включать не стала, хотя наверняка новое задание ей уже отправили. Оделась потеплее – и выскочила на улицу.

Вблизи разрушения, причинённые Костяным, впечатляли гораздо сильнее, чем с высоты. У одной машины капот был смят в блин – такое и с катком-то провернуть сложно; у другой – взрезана крыша, три чётких параллельных рассечения с ровными, почти гладкими краями. Рядом стояли мужики, курили и изредка изрекали что-то вроде: «Трындец». – «Да уж, свезло как покойнику». Но не ругались – видимо, как и бывает в таких случаях, городовые составили протокол и пообещали полное возмещение ущерба от государства.

«А ведь чудом никто не пострадал, – подумала Алька, разглядывая обломанные ветви клёнов и развороченную клумбу в осколках выбитых из стены кирпичей. – Дрёма сказал, что Костяной дважды не возвращается на одно и то же место… А что, если вернётся?»

Теперь, когда она смирилась с тем, что снова приколдовывает… нет, по-честному – обрадовалась даже, то следующий ход напрашивался сам собой.

– Магазин рукоделия, – пробормотала Алька, поддёргивая воротник пальто; после дождей в столице похолодало. – И потом канцелярский.

По логике, после ночных событий она должна была трястись от страха, паниковать, бестолково метаться по квартире и цепляться за всех защитников, которых только получится найти. Уж знаменитого колдуна Дрёму не отпускать ни в коем случае! Или сорваться – и сбежать в Краснолесье, надеясь, что Костяной не последует за ней, как не последовал огненный змей.

Но то, что Алька чувствовала сейчас, нисколько не напоминало ужас.

Напротив, она словно бы предвкушала интересную задачку; словно бы возвращалась к любимому делу, которое вынужденно отложила надолго… В магазине для рукоделия Алька минут сорок перебирала мотки ниток, выискивая правильный цвет, пока наконец не откопала те самые – точь-в-точь маковые лепестки, огненный алоцвет. Льняные; даже на ощупь тёплые, согревающие.

– Ну как, отозвались ниточки, барышня? – с любопытством спросила продавщица, полноватая женщина лет шестидесяти с небольшим; волосы у неё были чёрные с проседью, длинные, заплетённые в косу. – Мне их из мастерской в Овражках шлют. А красят ягодами, корой, корешками и листьями… Нравится?

– Очень! – горячо ответила Алька. Сейчас ей казалось, что хозяйка магазина тоже немножко ведьма, а про мастерицу из красильни и говорить нечего. – А есть ещё что-нибудь оттуда? Мне бы полоску ткани, что-то вроде ленты…

– Может, тесьму? Пошире или поуже?

– Пошире! Ой, а бусинки вон те покажите! Из чего они?

– Деревянные, рябиновые…

Из магазина Алька вышла с объёмистым пакетом и совершенно счастливая. Потом завернула в канцелярский; там от души набрала маркеров – стойких, масляных. Красный, белый, чёрный, серебряный, золотой… Когда продавец, высокий сутулый парень, предложил ей баллончики с краской, она задумалась на секунду, а потом мотнула головой с сожалением.

«Надо было мне идти не на ведовство, а в художницы, – пронеслась мысль. – Вот бы я сейчас развернулась…»

И ещё подумалось, что из-за этого клятого Дарёна Светлова столько лет потеряно в страхе, в угрызениях совести, что его, пожалуй, можно было бы ещё разочек с лестницы столкнуть.

Очутившись на улице, Алька глянула на часы – и с удивлением поняла, что вообще-то уже время обеденное. Возвращаться домой не хотелось, да и запас кулинарного везения явно исчерпался утренней сносной яичницей, так что пришлось завернуть в ближайшую едальню.

Первой попалась пиццерия.

Алька позволила проводить себя к столику у окна, невольно ожидая наткнуться на Дрёму с командой – он ведь тоже собирался зайти за пиццей. Но его тут, конечно, не было. Зато было не очень объёмное и понятное меню, а ещё улыбчивый молодой официант с ямочками на щеках и такими светлыми карими глазами, что они напоминали янтарь… Об Айти напоминали тоже, но о нём Алька как раз старалась не думать и потому заказала быстро и решительно:

– Томатный суп! И пасту с курицей! И вот этот маринованный салат с грибочками! И кофе! И тортик слоёный!

– Порции большие, на мужчину, – предупредил официант, старательно пряча улыбку.

Алька представила у себя на столе четыре огромные мужские тарелки и здоровенную мужскую кружку – и сама покраснела как помидор. А потом вспомнила, что она вообще-то взрослая самостоятельная женщина, и ответила уверенно:

– Значит, завернёте с собой, что не доем. Вы ведь можете?

Официант заверил её, что они могут всё, даже поперчить суп посильнее, если хочется – в такую-то промозглую погоду. Алька кивнула – гулять так гулять, а когда он, повторив и перепроверив напоследок заказ, ушёл, достала телефон и набрала номер баб Яси.

Пошли гудки, а потом с того конца донеслось радостное и приглушённое, словно кто-то ладонью микрофон прикрыл и говорит в сторону:

– Звонит! Я же говорила! – И почти сразу: – Привет, Алёночек! Соскучилась? Назад-то когда поедешь?

– Скоро, как с делами закончу, – туманно ответила Алька и вдохнула, набираясь смелости. – Баб Ясь, ты сидишь?

– Ну да.

– Точно-точно?

– Ну а куда ж я денусь…

– В общем, короче… – Голос предательски сел, и пришлось сделать усилие, чтобы говорить дальше. – На меня напал Костяной. Тот самый.

Из трубки донёсся грохот, словно кто-то повалил стул. После паузы баб Яся ответила:

– Теперь точно сижу… Давай рассказывай, что случилось.

И Алька рассказала – обо всём, начиная с траурного портрета в редакции и заканчивая визитом Горислава Дрёмы. Как выяснилось, бабушка-то, в отличие от неё самой, колдуна, который вёл дело Светлова, помнила прекрасно и по-своему уважала.

– Человек он хваткий, цепкий, – вздохнула она. – И колдун сильный… Хотя въедливый был уж слишком, а ещё улыбчивый, как дурачок. Ты, Алёночек, знаешь, я советов не даю, пока не просят, но тут, прости уж, не промолчу. Не связывайся с Костяным. Возвращайся в Краснолесье. Огнезмея мы отвадим, если всерьёз возьмёмся. А с Костяным пусть столичные колдуны разбираются.

«Ага, – подумала Алька. – Вот только не факт, что он не последует за мной».

А вслух ответила:

– Я и не собираюсь связываться, но обереги всё-таки сделаю. Они меня один раз уже спасли… Слушай, а подскажи, если б ты какую-то сильную нечисть хотела, скажем, отпугнуть от двора, то что бы сделала в первую очередь?

Некоторое время в баб Ясе любящая бабушка боролась с консультирующей ведьмой; победило профессиональное.

– Двор, я так понимаю, не деревенский. Что ж, пожалуй, сначала я бы взяла несколько зеркал, можно небольших, а ещё, если получится, раздобыла бы подковы…

Советы у баб Яси были дельные, но развесить во дворе зеркала так, чтоб их не побили мальчишки, и раздобыть нужное количество подков – задача не из лёгких. Ещё раз пообещав поскорее вернуться в Краснолесье, Алька положила трубку – и сразу, чтоб не свалиться в самобичевание и сомнения, позвонила старшему по дому, деловитому мужичку, который к тому же ещё возглавлял гаражный кооператив и регулярно организовывал субботники. Видимо, потому что слишком рано вышел на пенсию и соскучился по работе… ну, или у него просто был такой характер.

О том, что Алька ведьма, как была и её мать, он знал, а потому к просьбе помочь отнёсся серьёзно.

– Так и знал, что эта напасть до нас доберётся, – вздохнул он. – Три-то дня назад его, Костяного, в соседнем дворе, говорят, видели… А тут уже и без всяких «говорят» – явился, красавчик. Что тебе надо, говоришь, ласточка?

Алька повторила.

Старший по дому пообещал встретить её со стремянкой, чтоб развесить зеркала повыше, а насчёт подков ничего точно сказать не мог.

– Я, конечно, поспрашиваю в гаражах, там одна баба вроде на ипподроме работает, – прокряхтел он в трубку. – Но тут дело такое, то ли она трубку возьмёт, то ли нет, уж больно гордая…

Алька особенно и не рассчитывала на успех, но когда вернулась домой, то старший по дому торжественно вручил ей хозяйственную сумку.

– Подковы, – подмигнул он. – Тоня мировой бабой оказалась, вон сколько добра подогнала. И гнутые, и целые, и ржавые… Даже спросила меня, мол, алюминиевые или стальные везти. Во люди-то, да, Василёк? На таких людях и земля держится!

Остаток дня Алька добросовестно развешивала зеркала по столбам и подковы над подъездами; за ней по пятам ходил старший по дому, посильно помогая, и носился табун детишек, посильно путаясь под ногами. Маркерами она старательно намалевала везде добрые знаки, надеясь, что парень в канцелярском не соврал и их не смоет первым же дождём…

– Ну что? – спросил старший, когда они закончили. – Теперь это страхолюдище не сунется?

Страхолюдище бы, скорее, не сунулось во двор, если б Алька уехала… Хотя не факт; она до сих пор не была уверена, что Костяной пришёл именно за ней, а не за кем-то ещё, а к ней не кинулся потому, что почувствовал, как она на него пялится.

Ведовской взгляд – штука тяжёлая.

– Надеюсь, – ответила Алька уклончиво. – Как-то же я его ночью отогнала… Впрочем, за ним половина столичного сыска гоняется, и до сих пор никто ничего не понимает.

– Да, куда уж нам, людям простым, – погрустнел старший.

Тем не менее ночь прошла спокойно. Алька почти до часу, пока не поднялась здоровенная жёлтая луна, сидела на кухне и вышивала, благо новые нитки так и ластились к рукам. А потом – легла и сразу уснула; снился ей Айти, вернее, красный росчерк в небе, но это был обыкновенный сон.

Совершенно не эротический, к сожалению.

Наоборот, какой-то грустный.

…а разбудил Альку звонок, но не в дверь, а телефонный.

– Слушаю? – неуверенно зевнула она в трубку. Номер был незнакомый. В трубке молчали. – Мошенники, что ли…

– Нет, я не мошенник, просто не сообразил, что контакты вы мне не давали, и это всё не совсем вежливо, – заговорила трубка смущённым голосом Горислава Дрёмы. – Ну, и самое главное я уже понял: вы живы и здоровы. Ночь прошла спокойно?

Алька села на кровати, продирая глаза.

«Мог бы хоть представиться… – подумала она. – А если бы я его не узнала? Хотя обычно его сразу признают, наверное, он же и в телевизоре, и везде».

– Спокойно. А что?

– Костяной снова напал, – после паузы откликнулся Дрёма. – Семья из пятерых человек, четверо погибли. Младший мальчик выжил, потому что вечером караулил буку в шкафу. Он сказал, что «костяная лапа» шарила по комнате, пока не наткнулась на игрушку его младшей сестры. Игрушку купили на Болотинском базаре, это западный округ. Вы ничего там не приобретали? Это у вас по соседству.

«Четверо погибли» означало, что младшую сестру у мальчишки тоже убил Костяной. Ребёнка… Алька похолодела, чувствуя себя одновременно напуганной и злой.

– Нет, – произнесла она вслух. – У нас свой рынок, поближе, но там никаких игрушек, только продукты.

Трубка помолчала, потом сказала:

– Хорошо. Если что-то вспомните – звоните обязательно.

И пошли гудки.

Настроение Дрёма испортил капитально. Но, конечно, если так рассудить, он не был виноват – наоборот, правильно сделал, что позвонил и задал вопросы. Но всё равно Алька ощутила укол совести: если б не зеркала и подковы, если б не намалёванные на столбах знаки и не заговоры… кто знает, может, Костяной бы снова пришёл за ней.

«И что тогда? – спросила она себя. – Я бы его сковородкой отходила? Или кочергой? Так кочерга у бабушки осталась».

Героем Алька не была и опасной нечисти, вроде лиха или трясавиц, откровенно побаивалась. Но всё-таки не могла не думать о том, что с такой нечистью ведьме справляться сподручнее, чем обычным людям.

У ведьмы хотя бы есть шанс.

Начальница тем временем сдержала слово и прислала новое задание со сроком исполнения до конца месяца. По-хорошему, на него требовалось – даже лентяю или новичку – не больше двух недель, но никак не три. Алька вычитывала и писала медленно, растягивая дневную норму, как могла, но на второй день не выдержала и набрала по знакомым всяких мелочей на подработку, по-простому – халтуры: где статью написать, где довести до читабельного вида описание чудодейственных кремов и сывороток из лавки «знахарки», где подобрать литературу для курсовой по ведовству… Распорядок дня быстро скатился в рутину: встать, пройтись за едой до кулинарии или до рынка, позавтракать, поработать, снова прогуляться, перепроверить обереги во дворе, поужинать, сесть за вышивку. Иногда звонила баб Яся и интересовалась, как дела; раз написал Велька, попросил завернуть в книжный при Первом медицинском и купить там какую-то особенную студенческую методичку… Альке уже почти и не верилось, что Костяной действительно нападал, и только покорёженные машины, которые до сих пор не вывезли, и трепещущие красно-белые ленты на столбах напоминали о том, что это правда.

Так – спокойно и размеренно – всё шло вплоть до выходных.

В пятницу Алька начала всерьёз подумывать, не вернуться ли в Краснолесье. Она почти придумала, что скажет Айти, если увидит его, и смирилась с тем, что поговорить надо. Задание для редакции было уже готово, но отправлять его сейчас означало нарваться на законное неудовольствие начальницы: она бы голову откусила – и правильно сделала.

Ажиотаж к тому времени уже схлынул – из столицы ухали все, кто хотел. Алька начала присматривать билеты на поезд, раздумывая, не шикануть ли и не поехать ли в люксе, если разница в цене сейчас, в несезон, была, самое большое, раза в два… Вот так, раздумывая, она потихоньку собрала чемодан, достала с антресолей осеннюю обувь на холода, чтоб не искать у бабушки ничего, и напоследок решила прибраться в квартире. Вымыла полы; протёрла окна, стараясь не повредить собственные обереги; смахнула пыль отовсюду. Даже обтёрла сувенирные статуэтки на книжных полках и перебрала украшения; наткнулась на незнакомое кольцо – и вспомнила, что купила его у соседки.

«Может, и правда проклятое? – проскользнула мысль. – И Костяной ходит из-за него?»

Золотой ободок выглядел вполне обычным, впрочем. Алька не поленилась и глянула на него через подкову. Кольцо не меняло цвета, не мерцало; на нём не проступали загадочные письмена. Огонёк с красной ритуальной свечи тоже ничего не проявил, как не отразило ничего лишнего и блюдце с водой. Заклятое серебряное колечко, подаренное Светловым, отбрасывало заметную тень – вверх и наискосок, противоестественным образом – даже со дна унитаза, куда Алька уронила его с перепугу. Тогда недобрые чары проявили себя сразу, хотя какая, казалось бы, в унитазе «чистая водица».

«Видимо, всё же чище этой побрякушки», – брезгливо сказала мама, когда узнала.

– Накручиваю сама себя, – пробормотала Алька, примеряя золотое кольцо. Оно, конечно, оказалось великоватым и спадало. – Надо потом спросить у старшего по дому, как там эта женщина, вылечила ли сына… А то её не видно.

В тот вечер она, как и раньше, засиделась за вышивкой. Не до часу, как планировала, а почти до двух – решила попробовать новый узор, мелким-мелким крестиком, и с непривычки провозилась. Потом спохватилась, конечно, побежала в душ…

С водой отчего-то были перебои и мерещились тени от текущей воды, гибкие и хищные, как змеи.

– Рехнусь я с этим Костяным, – выдохнула Алька, вылезая из ванны и обтираясь. – Лучше уж летавец, от него хоть польза. И тепло бесплатное.

Она завернулась в банное полотенце и вышла из комнаты, промокая волосы, когда свет вдруг погас – и резко похолодало. Снаружи что-то скрежетало и громыхало, словно кто-то пинал мусорные баки.

«Не может быть», – пронеслось в голове.

Покрываясь мурашками не то от холода, не то от слепого, инстинктивного ужаса, Алька прихватила с комода зеркальце – и осторожно выглянула в окно.

Костяной был там.

Луна ещё стояла высоко, хоть и начала клониться к закату; тень падала только на западную часть двора, зато остальные три четверти оставались как под прожектором. Стоянки опустели; ещё после той памятной ночи хозяева отогнали свои машины подальше – кто в гаражи по соседству, кто просто в другой двор или к дороге… Костяной – здоровенное чудище, ещё сильнее подросшее, кажется, с последней встречи, – бродил от детской площадки к лавочкам и обратно, по кругу, по кругу. Длинные руки волочились за ним; когти оставляли борозды на асфальте. Ближе к выходу валялся вывернутый с бетонным основанием фонарный столб – один из тех, на котором Алька нарисовала знак, но, видно, криво получилось или потом линии смазались. В итоге, вместо того чтоб отпугнуть нечисть, знак её разъярил; так тоже случалось – потому-то и считали, что профанам без твёрдой руки и хотя бы частицы дара в ведовство лучше не лезть.

Костяной бродил по кругу; у Альки с волос стекала вода и капала на пол; банное полотенце, завязанное вокруг груди внатяг, потихоньку сползало.

«Может, он так и уйдёт ни с чем?»

Но прежде чем Алька успела додумать эту мысль, случилось нечто совершенно неожиданное.

Вдруг Костяной остановился… и присел на краешек детской карусели в виде здоровенного металлического диска с фигурками-сиденьями. Диск тотчас же перекосился. А Костяной – жуткая химера, сложенная из мелких косточек, сотканная из паутины и тьмы, – обхватил руками свою башку, чуть качнувшись из стороны в сторону, и низким-низким голосом, словно зарокотало что-то в недрах земли, простонал:

– Отдай… отдай!

Алька от неожиданности едва зеркало не выронила.

«Спросить бы его сейчас, что он ищет», – подумала она растерянно, сознавая, что это, скорее всего, станет её последними словами в жизни. Потом спохватилась, что надо хоть что-то сделать; подумала, не стоит ли позвонить Дрёме, но не решилась – вряд ли бы тот успел добраться вовремя, через полгорода-то.

«А через камеру, кстати, тоже опосредованный взгляд! – осенило её. – Как через зеркало!»

Трясущимися руками она взяла телефон и навела на окно, стараясь глядеть только на экран. Включила на запись, приблизила…

Изображение было зернистым и скакало.

– Я на тебя не гляжу, и ты на меня не глядишь, – почти беззвучно шептала Алька. – Я на тебя не гляжу, и ты на меня не глядишь.

Покачавшись из стороны в сторону и жалобно поскулив в небо, Костяной тяжело поднялся и наконец побрёл прочь, к выходу из двора. Алька перевела дух, выключила телефон, уже представляя, как отправит запись Дрёме – по тому самому, личному номеру, и как Дрёма удивится, возможно, тут же ей перезвонит, и как это будет полезно для следствия. Может, кто-то опознает в чудовищной химере какую-то редкую нечисть и дотумкает, как с ней бороться…

…Алька сама не поняла, как глянула на Костяного прямо, в упор, поверх телефона.

Здоровенная фигура в арке двора замерла – и принялась медленно оборачиваться.

«Вот леший», – пронеслось в голове.

И ещё:

«Я дура».

Костяной покачнулся из стороны в сторону, повёл башкой вправо, затем влево – точно принюхивался. Хотя носа-то у него как раз и не было, как не было глаз.

И всё-таки он что-то заметил.

И взвыл низко, свистяще:

– Ви-и-ижу…

Сердце ухнуло в пятки; спина взмокла. Алька неловкими, непослушными руками схватила зеркало – телефон полетел на пол и, вращаясь, укатился куда-то под диван. Каждое движение было слишком медленным, требовало слишком много сил, как глубоко-глубоко под водой.

«Не успеваю», – подумала Алька, а потом случилось сразу две вещи сразу.

…развязалось дурацкое полотенце, соскальзывая с груди…

…выскользнуло зеркало из рук, когда она машинально попыталась это полотенце ухватить, хотя, казалось бы, какая там разница – Костяному что голая, что одетая, что женщина, что мужчина, что ребёнок, что старик, он, может, вовсе не видит, кого убивает.

«Оберег! – подумала она лихорадочно. – Поперёк окна оберег, он его сдержит, а я пока…»

Тут в окно словно врезалась упругая воздушная волна, заставляя чашки в шкафу звякнуть, а стол – отъехать. Вышитая лента, натянутая поперёк рамы, разорвалась чётко пополам; что-то тяжко бухнулось вниз, на асфальт, и Алька дёрнулась было бежать в коридор, к комоду, где в ящике лежало другое зеркальце, маленькое, зато памятное, мамино…

…да так и застыла, потому что мимо окна – мимо медленно осыпающегося стекла, словно бы следуя за осколками, – проскользнула алая молния.

Что-то вспыхнуло внизу, точно взорвался бесшумный фейерверк, рассыпая искры. И ещё раз, чуть левее… взвыл-загудел Костяной недовольно… и ещё раз…

«Дальше?» – не поверила себе Алька.

Получше закрепив дурацкое полотенце, она влезла в слетевшие тапочки и подошла к окну, осторожно, опасливо. Под подошвами хрустело стекло. Снаружи отчётливо несло дымом, осиновым, горьким.

А вот Костяного не было видно – ни во дворе, ни на тротуарах, в арке, подсвеченной фонарём с дороги. Небо заволакивало тучами, по-осеннему неумолимо. Погромыхивал гром; на горизонте, над крышами, посверкивало.

– Что, правда убежал? – пробормотала Алька, выглядывая наружу. Дул ветер, холодный и сырой; голые плечи заледенели. – Серьёзно?

– Неразумные твари – как дети, могут быть упорными, но и отвлекаются легко, – произнёс знакомый голос, приятный, но словно бы чуть усталый. – Впустишь меня?

Не веря себе самой, Алька оглянулась вправо.

Айти был там.

В узких порнографических джинсах, в свободной красной футболке, сползающей с одного плеча, и босой; он сидел на краешке балкона этажом выше, чуть подогнув ноги, и глаза у него светились змеиным золотом.

– Эм… – Алька покосилась на остатки совершенно уже безвредного оберега, болтающиеся по бокам от окна, и подумала, что такую вежливую нечисть ещё не встречала. Потом смахнула с подоконника стекло, гостеприимно распахнула бесполезную, пустую раму и отступила в сторону: – Заходи.

Айти не запрыгнул внутрь – соскользнул по немыслимой траектории, словно по ветерку съехал на заднице, и мягко ступил на пол.

В горле у Альки пересохло. Она вдруг ужасно смутилась, и не потому даже, что стояла сейчас с мокрыми всклокоченными волосами, в одном банном полотенце на голое тело… А потому что сбежала из Краснолесья, как трусиха, лишь бы не признаваться, что ревнует Айти, и думает про него, и скучает.

Да, всё-таки скучает.

– Извини, – вырвалось у неё. – И, ну… спасибо.

Айти не сдвинулся с места, не пошевелился даже. Он был сейчас пугающе чужим – с этими сияющими глазами, чересчур гладким для смертного мужчины лицом, отстранённый и нечитаемый.

– Будешь должна, – усмехнулся он. – Да и отдавать свою законную добычу какому-то безмозглому покойнику? Это себя не уважать.

– О, а ты не покойник? – уточнила Алька на всякий случай, хотя теперь уже знала на сто процентов, что перед ней – не колдун-неудачник Светлов, вернувшийся из могилы. Тот бы не стал никого спасать. – Что не безмозглый – я знаю, мне уже рассказали, что ты Чибисам компьютер починил.

Снаружи подул ветер, смёл салфетки со стола, шевельнул раму.

Света так и не было, если не считать змеиных глаз-фонарей.

– Скоро будет без разницы, мёртв я или нет, – тем же страшным, чужим голосом посулил Айти, скрещивая руки на груди. – Знаешь, сколько силы кроется внутри ведьмы? В сто раз больше, чем в обычной женщине. Соблазню тебя, выпью досуха и потом ещё лет десять-двадцать поживу как обычный человек.

По спине пробежали мурашки.

«Нет, – подумала Алька устало. – Так нельзя. Три часа ночи, окно леший знает кто расколотил, везде стекло раскидано… Хватит с меня».

– Погоди, – сказала она вслух. – Я сейчас.

И, опустившись на карачки, полезла под диван.

Со стороны это, наверное, смотрелось по-идиотски, учитывая, что она по-прежнему была в одном полотенце, но Айти держал лицо и загадочно молчал. Молчал он и тогда, когда Алька наконец, пыхтя, дотянулась до телефона, встала, вся красная, включила его, ткнула в нужную строчку на экране и положила на стол.

Заиграла зловещая, пронзительная музыка – скрипка, флейта, маракасы, художественный гнусавый вой.

Айти моргнул:

– Это что?

– Это музыкальное сопровождение, – смиренно ответила Алька. – Из сериала «Упыриная топь». А то если без него, то злодей из тебя какой-то неубедительный… Повтори, пожалуйста, с выражением, что сказал раньше, а то я, во-первых, не испугалась, а во-вторых, прослушала.

Лицо у Айти стало совершенно каменное; губы странно задёргались… а потом он расхохотался, тихо, шипяще.

– Алика, чтоб тебя, – выдохнул он, откидывая золотистые локоны с лица, и показался почти прежним собой – смешливым, неловким немного, бесконечно очаровательным. – И как тебя соблазнять?

– Никак не надо, – честно призналась Алька. – Я и так уже соблазнённая по самое не хочу, только замёрзшая очень. Сейчас чихну.

– Я тебя согрею? – полувопросительно, но с готовностью предложил Айти.

И сделал своим змеиным языком дрынь-дрынь – нарочно, наверное.

– Лучше чайник согрей, – вздохнула Алька. – А я пока схожу и оденусь. Как вернусь, поговорим… и для начала познакомимся, что ли, по-нормальному.

Больше всего ей хотелось подсушить феном волосы, но электричества по-прежнему не было: столб на улице Костяной выворотил ну очень качественно, со вкусом, оборвав все кабели, какие смог. Пришлось ограничиться полотенцем. Потом Алька влезла в мягкую хлопковую пижаму – штаны с футболкой; подумав, достала из шкафа рыжий меховой комбинезон – с беличьим хвостом где положено и с ушами на капюшоне, который девчонки из универа подарили ей на выпуск.

С тех пор беличья шкура, конечно, изрядно поизносилась, но грела по-прежнему отменно.

Айти – надо отдать должное его выдержке – не расхохотался, когда увидел Альку, только фыркнул в сторону и сказал:

– Миленько.

Он к тому времени успел и впрямь вскипятить чайник на газу, а ещё отыскать в ящике свечи, обыкновенные, не колдовские: белые парафиновые, на случай отключения электричества, и в виде цветных шаров – на Новый год. Стекло с пола он хозяйственно подмёл и выбросил в помойное ведро; окно частью заслонил снятой со шкафчика дверцей, частью завесил шторами, так что на кухне немного потеплело, и она приобрела более жилой вид.

– А ты рукастый, – с удивлением признала Алька.

– О, что я только не умею руками делать, страшно сказать, – отозвался Айти, сосредоточенно разглядывая содержимое шкафчика. – Слушай, воду я согрел, но возникла небольшая проблема. Что заварить-то? У тебя есть что-нибудь, эм, менее змеебойное? Чтоб меня хотя бы прослабило для начала, а не сразу развоплотило?

Алька не сразу поняла, а потом сообразила, что речь о чаях, которые баб Яся сунула ей в дорогу. От зла, от сглаза, от наваждений – и от нечисти, конечно; с васильком, с календулой, с иван-чаем и ромашкой…

– В нижнем ящике были мои старые магазинные запасы, в пакетиках, – смущённо отозвалась она, ёрзая на стуле. – Ну, можно ещё что-то к чаю в холодильнике поискать… Наверное. Не помню. Я не очень хорошо готовлю.

– Не страшно, – откликнулся Айти с энтузиазмом. – Чисто теоретически мне сгодятся даже живые мыши… – И он снова подразнил её языком.

Или не подразнил; кто их знал, эти его змеиные привычки.

– Зато мне не сгодятся.

– О, ну это меняет дело.

Великого кулинара строить из себя Айти не стал и просто нарезал хлеба, а сверху щедро намазал его сливочным маслом и вареньем. Получился почти тортик, самое то для ночного зажора; Алька ела, шумно прихлёбывая слишком горячий чай, чтоб не обжечься, и иногда случайно касалась под столом чужой щиколотки.

Или не случайно.

Часы показывали половину четвёртого.

«А что произойдёт на рассвете? – стало вдруг интересно. – Айти исчезнет, как дым? Или просто станет обычным человеком?»

От этой мысли почему-то было неуютно.

– Ты слушаешь? – окликнула его Алька, потому что молчать и тянуть время было уже невозможно.

– Угу.

– Ну, короче, насчёт нормального знакомства… В поезде я немножко соврала, – сказала она. – Меня не Аля зовут, а Алика, Алика Василёк, я потомственная ведьма. Можно просто Алька. Папа у меня – Бажен Василёк, он из Краснолесья, хотел стать колдуном, но не вышло; мама приютская, её назвали Даниярой в честь нянечки, и Рыжовой, потому что рыжая. Мама тоже была ведьма. Вот баб Яся, папина мама, не ведьма, ну, она сама так говорит, но чаи у неё забористые. Мама с папой развелись, и он уехал на север с новой женой; мама два года назад умерла, – продолжила Алька, и голос у неё чудом только не дрогнул. – Ещё у меня есть тётя Веленика, она совсем не колдует, хотя дар у неё есть. Своего мужа она приворожила, он в курсе и вроде не возражает… и ещё говорят, что он медведь, и я не знаю, шутят или нет, но Велька, их сын, вроде пока не колдует и ни в кого не превращается. Вот такая у меня семья, – закончила Алька бодро и подалась вперёд, налегая на стол. – Вот такая я ведьма. И чего ты от меня хочешь? Правда, что ли, просто сожрать? И, Айти… ты кто?

Он прерывисто вдохнул, и ресницы у него дрогнули. Чёрные когти клацнули по чашке; на эмали появился крошечный скол.

«Всё равно сервиз старый, надо менять, – подумала Алька отстранённо. – Так что, наверное, и не жалко».

– А у меня имени нет, – произнёс наконец Айти. – Я айтварас, огненный змей. Колдун, которого оговорили, сожгли, а потом похоронили неправильно… Нарочно, может. Не знаю. Если мается молодая вдова, или неверная невеста, или просто развратная девица, я чую – и прихожу. Но только к тем, кто сам того хочет, и не беру сверх того, что мне по собственной воле отдают.

– Бывает, что и жизнь? – спросила Алька тихо.

Он кивнул.

– Бывает по-разному. Я всегда говорю, что не надо часто звать и о многом просить, но… – Он усмехнулся, дёрнул плечом, и дурацкий вырез футболки снова съехал, обнажая ключицу. – Почему-то не слушают.

– Не могу осуждать, – пробормотала Алька, быстро отведя взгляд. Щёки у неё вспыхнули; хотелось верить, что на фоне румянца от горячего чая это не особо бросалось в глаза. – А ты правда учился в универе?

– Правда. Раза четыре. Вернее, поселялся в пустой комнате в общежитии – везде есть такие «проклятые» места, а потом делал вид, что учусь, и ходил на лекции. Иногда даже экзамены сдавал, – фыркнул он. – Интересно, что преподаватели думали, когда наваждение спадало и они понимали, что в ведомости лишняя строчка. В последний раз я действительно научился возиться с техникой и с тех пор иногда этим подрабатываю. Надёжнее, чем клады потрошить.

– Ты за мной сейчас следил? – спросила Алька прямо.

Айти ответил взглядом глаза в глаза, таким жгучим, что почти невыносимым.

– Днём и ночью. Ждал, когда позовёшь.

«Вот оно».

Надо было решить – прогнать его или…

Алька глубоко вдохнула, набираясь храбрости, а потом сказала:

– Считай, что позвала. Спасибо, что спас меня! Если бы не ты… Чего ты хочешь за свою помощь, Айти?

На лице у него ни одна чёрточка не дрогнула, но пальцы так сжались, что по чашке трещина пошла, прямо поперёк алой клубничины, нарисованной на боку.

«Теперь точно выбрасывать».

– Похоронили меня неправильно, но где-то есть могила, – ответил Айти страшным голосом, спокойным, ровным. – На той могиле камень, а на камне – имя. Моё, истинное. Если бы я тот камень получил, если бы узнал, как меня звали при жизни, то смог бы снова стать почти как человек и жить среди людей. Как эта ваша, ну… кикимора из кондитерской, – добавил он скованно и будто бы отчаянно.

– Тётя Тина?

– Да. Наверное, она.

Алька сглотнула.

– Если я… если я это пообещаю, то что тогда?

Айти взглянул на неё искоса, как-то весело и лихо:

– Тогда, ведьма Алика Василёк, я буду тебе служить, как только захочешь. Надо – буду постель согревать, надо – другую нечисть отгоню. Я многое могу. Костяной, конечно, сильнее, но он ведь тупой… Но если ты меня обманешь, я тебя съем, – улыбнулся он острозубо, а взгляд у него потемнел. – Как съел другую ведьму до тебя, которая меня обманула.

– И где твоя могила, ты, конечно, не знаешь?

– Нет.

– И когда ты умер – тоже не помнишь?

– Лет двести тому назад уже был мёртв.

Он сказал это просто, но Алька почувствовала себя так, словно её ударили под дых.

«Значит, всё-таки мёртв. Такой красивый – и мёртвый».

– Для начала пойдёт, – ответила она вслух, чувствуя, как учащается пульс. Это было уже не просто колдовство, а что-то большее… что-то более важное. Как предчувствие судьбы, а дурной ли, славной ли – поди разбери. – Что ж, быть посему. Значит, уговор?

– Уговор.

Алька протянула ему руку – а он рассмеялся, чуть склонив голову к плечу, и свесились набок золотые локоны.

– Смешная ты. Разве с огненным змеем так скрепляют договор?

«А как?» – хотела спросить Алька, но не успела, потому что он перегнулся через стол, упираясь в него руками, и поцеловал её в губы. Легонько; щекотно.

На языке точно метка вспыхнула, обжигая.

Сердце билось часто-часто.

«Значит, так, – думала Алька. – Значит, уговор. Уговор».

Ей было очень-очень страшно подвести Айти.

И отчего-то вовсе не потому, что он её сожрёт.