Эпилог
Саша
- Я вчера звонила, ты не брал трубку. – Ее губки поджаты, глаза глядят обиженно, даже зло.
Его рука застывает на самом мягком и округлом участке ее упругой задницы. Прямо на самой вершинке. Вот так бы и шлепнуть, и глядеть, как по коже вместе с мурашками расползается краснота, да интерес уже пропал. Из-за этих, таких знакомых ему слов. Черт бы ее побрал, тупую стерву.
Стараясь подавить тяжелый вздох, он убирает ладонь и улыбается, глядя на лежащую рядом на животе молоденькую нимфу с распухшими от поцелуев губами. Ее темные волосы в беспорядке раскиданы по подушке и так и манят зарыться в них носом. Или намотать на кулак и подтянуть к себе. От этих мыслей яйца снова начинают гудеть, но он уже слишком взбешен, хоть и пытается тщательно скрывать это. Нужно успокоиться. Просто, чтобы уйти без скандала, тихо.
- Разве? – Складывает губы трубочкой, будто вспоминая. Рисует пальцами на простыни круги. – Не видел от тебя пропущенных.
Не глядя ей в глаза, садится на кровати и принимается торопливо натягивать трусы. Шлюхи, конечно, лучше. Пиздят мало, не лезут к тебе в душу и просто ебутся. Порой даже задорно.
Но это, к счастью или сожалению, совершенно не его тема. Он ловит кайф от другого. Для него нет ничего прекраснее чувства полета, когда кажется, что снова влюблен. Пусть эта херня длится всего пару дней, ну, или если сразу не срастается – неделю или две. Но именно в этот короткий отрезок времени можно почувствовать себя почти счастливым.
Да, чары непременно развеиваются. После первого секса или второго. Бывает, что его хватает и на десять свиданий, но крайне редко. Не в его правилах задерживаться с кем-то надолго. Обязательства, требования, нудное бабское нытье или их же по-щенячьи преданный взгляд. А еще слова, сказанные с придыханием. Про то, какой он классный, лучший, исключительный. Вот после этой хрени и надо бежать. Это как сигнал. Следующим этапом неминуемо пойдут истерики.
Вот поэтому шлюхи лучше.
Жаль только, он никогда не любил мараться. Ему нравятся все эти штуки – искренность первого взгляда, притяжение, взрыв эмоций. И первый раз всегда самый сладкий. Просто срыв башки. С продажными девками такого не бывает.
- Уже уходишь? – Жалобно пищит девчонка, перекатываясь на спину.
Он старается не смотреть – знает эти уловки. Призывный взгляд, откровенная поза, выгнутая спина, живот - мягкий, но плоский, с аккуратной впадинкой пупка. Можно было бы… напоследок. Нет. Ему еще переть к Оле. Та, конечно, не упрекает и не названивает, стойко терпит все его отлучки, но тоже стала в последнее время намекать на какое-то развитие отношений.
«Каких в пизду отношений?» - так и хотелось вчера сказать ему, но мясо по-французски, ожидавшее на столе и наполняющее комнату дурманящими ароматами, призывало отложить разговор на неопределенное время.
Он отмажется, обязательно выкрутится, как уже бывало и не раз. Просто потому, что идти пока некуда. Да и с ней удобно. Минимум вопросов, завтрак, ужин, чистые носки, рубашки и секс в любое время, когда только пожелаешь. Нужно просто быть осторожным, чтобы она не имела оснований привязать его к себе навсегда.
Не то, чтобы ему не хотелось «навсегда». Просто вряд ли получится. Вряд ли он сможет прожить жизнь с одной-единственной женщиной, будет хотеть ее и через год отношений, и через два, и когда она постареет и разжиреет. Да и все эти дети, дачи по воскресеньям, ответственность – ни хера не весело. Совершенно.
- Так торопишься, что даже не поцелуешь? – Низким голосом спрашивает чертовка, оказываясь в коридоре обнаженной.
Непослушными руками он затягивает в узел шнурки, распрямляется и притягивает ее к себе. «Черт». Легкого поцелуя не выходит, ее язык бесстыдно проникает в рот, дразнит, ускоряется и двигается в унисон с его. В голове снова мелькает мысль о том, что, возможно, и не стоит ставить ее номер в черный список так рано. Горячая штучка. Ладони уже сами скользят вниз от талии к крепким ягодицам, сжимают их и приподнимают.
Сука…
Он не сдерживается, когда она издает хриплый стон. Не выдерживает и в нетерпении расстегивает натянутую до упора ширинку. Отворачивает девушку от себя, легким нажимом заставляет наклониться и ухватиться за первое попавшееся – шкафчик с обувью. Теперь можно не быть нежным и ласковым, все уже решено – это в последний раз. Можно быть самим собой, жестким, жадным и грубым, проникающим в полыхающую жаром влагу все глубже, глубже и глубже.
Держать за плечо, второй рукой бесцеремонно лапая бедра и задок. Вбивать, будто отбойный молоток, чувствуя самым-самым кончиком себя ее изнутри, упираясь в расходящиеся перед ним нежные, ласковые, податливые мускулы. Сжимающиеся, охватывающие, старающиеся коснуться всей длины напряженной мужской твердости.
И продолжать, продолжать… Быстрее, еще быстрее…
Он слышит звонкие удары своего живота о самые кончики круглых полушарий, чувствует боль внизу от напряжения, видит выгибающуюся кошкой девушку, охающую низко и ритмично, ее блестящую спину и плавную выпуклость там, где изгиб переходит в две самые прекрасные выпуклости. Смотрит на свой вздыбленный, подрагивающий член и, наконец, выпускает тонкие ниточки из раздувшейся пурпурной головки наружу, не в нее, выстреливает густой горячей жидкостью куда-то ей на бедра и, тяжело дыша, отступает назад. Еще немного, и его сердце бы не выдержало. Слишком быстрый взял темп.
Он не наклоняется, чтобы покрыть ее спину поцелуями – давно уже так не делает. Просто закрывает глаза и думает о том, что так прекрасно как с Ней, той, что запала в душу, когда-то, много лет назад, не было не с кем, и больше, наверное, не будет никогда. Так, чтобы до безумия хотеть гладить, кусать, целовать. Всю ночь напролет. Чтобы хотелось провести лицом по коже, ловить вкус, скользить языком от пупка вниз, положить ее ноги на свои плечи, нырнуть в самое-самое женское и просто любоваться увиденным.
Именно так ему когда-то желалось. Неторопливо, с большим количеством поцелуев и поглаживаний, с проведением языком везде, где позволительно и не позволительно. И дело было не в самых чудесных бедрах на свете, и не в задорной красивой груди с такими темными как в самых-самых мечтах сосками… Просто тогда он смотрел и понимал, что женщина, от которой у него буквально срывает башню, не просто прекрасна, с ней еще и легко, просто и интересно. А еще она единственная принимала его таким, каков он есть.
Выругался про себя. И что она лезет в голову вечно в самый неподходящий момент?!
Застегнул ширинку, хлопнул голую девчонку по заднице, не спрашивая, кончила ли и прочий бред, торопливо чмокнул куда-то выше губ, поблагодарил и быстро скрылся за дверью. Конечно, за эти годы он изменился, стал осторожнее, тщательно подбирал слова, чтобы ненароком ничего не наобещать очередной курице, да и выбирал объекты моложе – чтобы без претензий на его свободу и мечтаний о замужестве. Без резинки спал только с теми, кто внушал доверие и выглядел примерной папиной дочкой. И только убедившись, что та принимает таблетки. С незнакомками из клуба – исключительно с латексом, и как можно меньше поцелуев в губы.
Система была хорошо отлажена, работала безотказно. Смущенная улыбка, восхищенный взгляд, застенчивость. Стопроцентные приемы. Правда, если попадался тип женщин слишком явно говорящих глазами, что они в поиске, сразу включал режим мудака. Наглый, самоуверенный, немногословный. Телки на одну ночь всегда хорошо ведутся на плохишей. Этого ему и надо. Никаких обязательств. Для одного раза в месяц – самое то. А потом можно опять переключаться на романтику. Чтобы тебя перло от вида женщины, выкручивало от желания и отключало мозги. Хотя бы на какой-то период это всегда становилось спасением от осознания собственной никчемности.
Жаркий летний воздух ударил в ноздри сладким запахом цветов. Он сморщил нос, собрался было уже хлопнуть дверью подъезда и свалить поскорее, как вдруг застыл на месте. Такой знакомый смех, заставивший сердце забиться в груди, словно перепуганного кролика. Не сразу опомнившись, сделал шаг назад. Ему не хотелось быть замеченным - не самая лучшая идея. Много лет назад уже решил не лезть к ней, дал себе обещание держаться подальше и не напоминать о себе, и держал его по сей день.
Он прекрасно понимал: то, что их связывало когда-то, не позволило бы им троим сейчас сидеть вот так просто где-нибудь на кухне и болтать о том и о сем. Будто ничего и не было. Нет. Она счастлива. У нее семья. Он – его друг. И пусть они с ним общались в последний раз много лет назад, Митя все эти годы оставался его другом.
Поэтому он не сунется. Никогда. Даже ради того, чтобы поздороваться. Чтобы просто сказать им обоим «привет». Ради их же счастья. Только ради них. Навсегда останется в стороне. Потому что ему уже давно все равно. Что будет с ним, что будет дальше. Он живет только сегодняшним днем. И ему нормально.
Она идет по улице, не глядя в его сторону и не подозревая, что на нее смотрят. Держит за руки маленьких девочек так удивительно похожих на нее саму. Его тонкое, нежное, ладное божество с длинными волосами. Та, которой он не смог дать элементарного, хотя у него просили так мало. Та, что навсегда осталась его светом во тьме собственной души. Та, которой никогда больше не коснутся его руки и губы. Она. Его Ева.
Его друг идет рядом, толкает впереди себя коляску с большими колесами. Возмужал, стал явно крепче и сильнее. Выглядит радостным, изображая гоночный болид и умело огибая препятствия из вчерашних луж. Смеется, вторя ее звонкому хохоту. Она останавливается, чтобы дождаться его. Встает на цыпочки, чтобы поцеловать. Идиллия…
Не знал, что у них уже трое…
Он сглатывает, понимая, что у него такого не будет никогда. И, вроде, даже ничуть не жалеет. Вроде…
Когда она, словно что-то чувствуя, поворачивается в сторону подъезда, на крыльце уже никого нет. Не видно ни души. Тем более не видно его, навалившегося на дверь с обратной стороны и пытающегося унять настоящую бурю в груди, рвущуюся наружу и пожирающую сейчас его самого. Заживо. Беспощадно и нестерпимо. Буквально раздирающую на куски.
Ева
Иногда она забывает, что они друг другу совершенно чужие.
Совершенно не помнит о том, что Он отказался бороться, предпочтя ей какую-то глупую свободу. Она чувствует лишь щемящую душу пустоту и острую потребность сказать ему, что всегда любила… и, может, все еще любит. Или так отзывается боль, осколком засевшая в сердце, трудно понять. Но оно ее точит изо дня в день, иногда отпускает, даже, бывает, надолго, но все равно возвращается и давит. Болит.
Пару глотков выпитого красного только придают ей ненужной уверенности. Глупой, бесполезной, за которую завтра непременно станет стыдно. И ей вдруг становится страшно, что она умрет, а Он так и не узнает.
Не узнает, что она жалеет обо всем, что тогда произошло. Жалеет о ЕГО сомнениях, о ЕГО трусости, о ЕГО нежелании разделить с ней будущее. Она злится на себя. Ведь все еще видит его во сне. Постоянно. И в каждом новом сновидении Он отвергает ее снова и снова, оставляя после пробуждения лишь ощущение полной опустошенности и внутреннего одиночества.
Да, она думает о нем каждый день. Каждый чертов день. Именно о нем вспоминает, роняя слезу над фильмом. О нем думает, когда слышит ту самую музыку. И даже любую другую, хоть сколько-нибудь задевающую струны израненной души.
И она все еще надеется, что даже после стольких лет Он придет. Несмотря на то, что бросил ее. И забыл. И, наверняка, даже и не вспоминал ни разу. И уже тем более не жалел о том, что они разошлись. Она надеется несмотря ни на что. Надеется, что он придет и попросит прощения за все, что с ней натворил.
Ведь если вдуматься, тех, кто любит по-настоящему, вряд ли смогли бы разлучить обстоятельства. Какими бы серьезными они не были. Ни социальное положение, ни друзья, ни предрассудки. Любовь ведь сильнее всего. Ведь так?
Она закрывает глаза и сглатывает все слова, которые могла бы ему сказать. Слова о том, как ей было плохо. О том, что любила тогда по-настоящему. О том, что в душе до сих пор не отпустила. И о том, что она теперь едва доверяет людям. И… и…
Она улыбается.
Какая глупость. Каждый давно живет своей жизнью.
Стирает сообщение, так и не дописав до конца. Надеется, что он счастлив. Не нужно поднимать старое на поверхность. Ведь она тоже счастлива. У нее же все есть. И уж точно ничего не будет никогда менять. Даже из-за него. Не допустит новых ошибок. Потому что давно не принадлежит себе. У нее есть все то, о чем они мечтали когда-то вместе.
Страшно даже подумать о том, что без него все это временами кажется бессмысленным. Редко, но такие мысли появляются. Как вспышки, как испытания, посланные самим дьяволом. Как изощренная пытка.
Нет. Так нельзя. Она гонит от себя эти мысли. Так можно накликать беду. Нужно быть счастливой, даже если мысли порой отвлекаются на прошлое, тянутся к нему, ноют, будто застарелые шрамы. Нужно стараться.
Ведь у нее есть все. Все. И даже больше.
Она стирает цифры его набранного по памяти номера, так и не набрав до конца. Незачем. У каждого своя жизнь. То, что было для нее всем миром, для него осталось лишь эпизодом. Одним из многих. Она выключает телефон, так и не услышав его голос, который невозможно забыть даже спустя годы. И все несказанные слова умирают, так и не сорвавшись с ее уст.
Больно. Очень больно. Но она терпит, закусывая до крови губу. Как терпела все это время. Не сейчас. Может, позже. Когда-нибудь позже. Есть надежда, что он чувствовал хотя бы сотую долю того, что довелось испытать ей. Хотя бы тысячную долю того, что поселилось в ней навсегда.
Она смеется над собой. До слез.
Нет, он так и не узнает. Что она любила его, любит и, наверняка, еще долго будет любить. Стирает ладонями слезы и забывает обо всем. Чтобы завтра вспомнить снова. И задуматься: знает ли Он эту боль?
Потому что если Он ничего не чувствует, то зачем ей ждать от него слов сожаления?
Митя
- Котенок, говори шепотом, мама еще спит, - он целует старшую дочь в обе щеки, поднимает и усаживает перед телевизором рядом со средней.
Малышки так умилительно открывают рты при виде мультяшных героев, что улыбка невольно расплывается по его лицу. Сладкие румяные щечки, по-детски пухлые губки, реснички длиннющие и пушистые. Две красотки – копии его Евы. Нет ничего прекраснее на свете, чем видеть, как эти кукляшики бегут к нему с распахнутыми объятиями каждый раз, когда он поднимается из их кафе в квартиру, расположенную над ним на втором этаже. Видеть, как встречают, как радостно визжат и обвивают шею хрупкими ручонками.
В эти моменты ему всегда приходится удерживаться, чтобы не зацеловать их до смерти, чтобы не отгрызть самый вкусный кусочек или не проглотить малышек сразу целиком. Невероятно, что эти маленькие женщины делают с ним - вертят просто, как хотят. А ему остается только млеть от нежности и любви, растворяться в этом безграничном всеобъемлющем счастье.
- Так, принцессы, не шумим, хорошо? – Спрашивает он и, дождавшись одновременного кивка двух хорошеньких каштановых головок,аккуратно берет на руки полуторамесячного сына и спускается вниз, в кафе.
- Как ночка? – Спрашивает Мила.
Подруга семьи (крестная старшей дочки Леночки и тезка средней дочурки Милочки) сидит за своим любимым столиком возле окна. Поглощает утреннюю пиццу с кофе. Делает это каждый день перед тем, как отправиться на работу в свой офис.
- Колики. – Выдыхает он, плавно покачивая сына. – Ева почти не спала ночью. Давала лекарство, качала, делала массаж. Костик то засыпал, то просыпался. Успокоился только под утро. Прямо на ней. Старшие тоже только так успокаивались – кожа к коже, тепло и хорошо.
Беременная Мила бочком вылезает из-за стола и подходит поцеловать зевающего кроху. Касается губами лба и качает головой:
- Папкин сын. – Цокает языком. – Всех ведь девок с ума сведет!
Митя гордо задирает нос.
- Не налегала бы ты, мать, на кофе. Хорош уже. На твоем-то сроке.
Она смеется, аккуратно усаживаясь обратно:
- Не учи ученого.
- Ладно, я пошел за завтраком для мамочки. Владу привет.
- Хорошо!
Он идет на кухню, повара заботливо складывают на широкое блюдо то, что обычно предпочитает его жена, учитывая все требования к еде, предъявляемой кормящими матерями, и передают ему. Все тихо, без шума, под ровный рокот печи и звенящей то тут, то там посуды. Костик засыпает, забавно надувая щечки и вздрагивая.
Митя поднимается обратно, тихо входит в спальню, ставит блюдо на стол и перекладывает спящего сына в кроватку. Медленно-медленно вытаскивает из-под него свою ладонь. Тот начинает ворочаться, заставляя отца забыть о том, что нужно дышать, но, в конце концов, затихает. Молодой папаша с видом победителя потирает ладони.
Возвращается на кухню, проходит мимо девочек – те по-прежнему увлеченно наблюдают за мультиком. Берет любимую кружку жены, наливает горячего чая с молоком и идет обратно. Замирает на пороге спальни. Они с Костиком такие чудесные. Сын мирно сопит в своей кроватке, Ева потягивается, на их личном двуспальном кусочке рая, видимо, почуяв запах еды. Открывает сначала один глаз, затем второй, сонно моргает и дарит ему ту самую улыбку, которую он так любит.
- Иди сюда, - шепчет она, подзывая его рукой.
Он улыбается и тихонько крадется к ней.
- Доброе утро, - ложится рядом, прижимается и накрывает ее губы нежным поцелуем.
Запах ее волос, кожи со сладким привкусом молока, прикосновения горячих после сна рук и пожар, разгорающийся во всем теле, подтверждают догадки о том, что он женился на самой потрясающей женщине на свете.
- Спасибо, что дал выспаться, - жена смотрит в глаза, когда говорит ему это.
И Мите хочется наслаждаться каждым мгновением, каждой секундой, когда они рядом. Хочется бесконечно благодарить за все годы, прожитые в безграничной любви, за все десятки лет, что еще предстоит прожить вместе. За самых красивых и умных детей, которых она ему подарила. Хочется сделать ее еще счастливее - самой счастливой. Ведь то, насколько он счастлив рядом с ней, просто не описать словами. Она - волшебница. Мечта, загадка, лучшая, родная, самая близкая. Его друг, его жена, его любимая женщина.
- Я принес чай, - прерывисто выдыхает он, любуясь ее сияющими светлыми глазами.
Он знает этот взгляд. Ради того, чтобы видеть его каждый день, и живет.
- Не сейчас, - смеется Ева, обвивая его шею и утягивая под одеяло, целуя все глубже, обвивая ногами и дрожа всем телом.
И слова любви так и остаются не сказанными. Их заменяют долгожданные поцелуи, жар разгорающейся страсти и сплетение тел. Это не страшно, ведь они привыкли говорить друг друг о любви по несколько раз каждый день. А впереди у них таких дней будет еще очень много. Дни, недели, года, наполненные счастьем и взаимной, искренней, безграничной любовью.