Глава 2. Мое – значит мое

Зарубин

Вылетаю в приемную. Рита подскакивает на месте, роняя какие-то папки.

– Максим Эдуардович...

– Машину к главному входу. Бегом! – ору я так, что в соседнем опен-спейсе мгновенно замолкают голоса. – И позвони Краснову в юридический отдел. Пусть срочно ищет выход на лабораторию, которая делает экспресс-тесты ДНК с юридическим подтверждением. Чтобы выездная бригада была готова выехать по моему звонку в любую точку города.

– Куда вы едете? У вас совет директоров через сорок минут! Важнейшее голосование!

– В задницу совет директоров! – бросаю я уже на ходу, влетая в открытые двери лифта.

Дорога сливается в сплошное серое пятно. Водитель жмет на газ, проскакивая на желтый, мы летим по встречке, разгоняя пробки. Я сижу на заднем сиденье, стиснув челюсти до скрежета, и смотрю в тонированное окно, ничего перед собой не видя.

В голове бьется только одна пульсирующая мысль. Если это мой ребенок… если там, в этой грязной комнате, сидит часть меня…

Что я, мать вашу, буду с ней делать?

Я генеральный директор. У меня штат в тысячи человек. Я живу в двухуровневом пентхаусе, где везде белые ковры, стекло и острые углы. Я не умею обращаться с детьми. Я их даже не понимаю. Для меня ребенок – это хаос и непредсказуемость, а хаос – это то, что я безжалостно уничтожаю в своей жизни на корню.

Машина резко тормозит, взвизгнув шинами, возле обшарпанного здания из серого кирпича. Районное отделение полиции и соцзащиты. Выглядит как место, где навсегда умирает надежда.

Я выскакиваю наружу, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь, и взлетаю по бетонным ступенькам. Внутри воняет старым линолеумом, хлоркой, дешевым кофе и безысходностью. В узком коридоре толпятся какие-то сомнительные личности. Я расталкиваю их плечами, напрочь игнорируя возмущенные крики, и врываюсь в кабинет с потертой табличкой «Инспектор по делам несовершеннолетних».

Дверь с грохотом бьется о стену, и штукатурка сыплется на пол.

За столом сидит женщина с усталым серым лицом. Смирнова, кажется. Она вздрагивает, выронив ручку, и поднимает на меня глаза.

– Вы... – начинает возмущенно.

Но я ее не слышу.

Мой взгляд намертво примагничивается к стулу в углу кабинета.

Там сидит ребенок.

Маленькая худая девочка. На ней дутая розовая куртка, местами перепачканная вокзальной грязью, нелепая шапка с оторванным помпоном съехала набок. Ноги в дешевых, сбитых на мысах кроссовках не достают до пола и мелко-мелко дрожат. В руках она судорожно, до побелевших костяшек сжимает потрепанный детский рюкзачок.

Она вздрагивает от грохота двери и медленно поднимает голову.

Я перестаю дышать. Делаю шаг. Еще шаг. Подхожу ближе, словно в трансе, не обращая внимания на голос инспектора, которая что-то говорит на фоне.

Девочка смотрит на меня.

Из-под грязной шапки выбиваются тёмные завитушки. Но дело совершенно не в них.

Глаза…

Она смотрит на меня огромными, до краев наполненными страхом серыми глазами. Моими глазами. Я каждое утро вижу этот холодный стальной оттенок в зеркале, когда бреюсь. Тот же разрез. Та же линия подбородка, упрямая, чуть угловатая. Те же скулы…

Это как посмотреть на свою собственную детскую фотографию, только искаженную страхом и предательством.

У меня внутри что-то с оглушительным треском ломается. Вся моя идеальная жизнь летит к чертям собачьим, а броня, которую я растил годами, осыпается в труху прямо на этот вонючий линолеум.

Девочка вжимается в спинку стула и втягивает голову в плечи, словно маленькая черепашка, ожидая то ли удара, то ли крика. Похоже, она привыкла, что никому не нужна. К тому же ее только что бросила в толпе единственная опора в жизни.

Чтобы не напугать ее еще больше, я медленно опускаюсь перед ней на корточки. Мой брючный костюм за несколько тысяч долларов касается грязного пола, но мне плевать.

– Привет, – говорю я. Голос кажется хриплым и чужим, будто не моим.

Она моргает и молчит, еще крепче вцепляясь в свой рюкзак. Из глаз скатывается огромная слеза и оставляет светлую мокрую дорожку на перепачканной щеке.

Я протягиваю руку и осторожно поправляю съехавшую шапку. Девочка вздрагивает, зажмуривается, но не отодвигается. Мои пальцы касаются ее холодной бледной щеки.

Господи. Она настоящая. Живая. Моя.

Я резко поднимаюсь на ноги и поворачиваюсь к Смирновой. Та смотрит на меня в полном оцепенении, замерев с приоткрытым ртом.

Молча достаю телефон и набираю номер юриста.

– Краснов, – чеканю отрывисто, не сводя глаз с инспектора. – Бригаду из лаборатории сюда. Немедленно. Диктуй адрес водителю, он встретит. И готовь документы на временное опекунство. Подключай любые связи и вызванивай судей, мне плевать, как ты это сделаешь.

– Максим Эдуардович... но мы не можем вот так просто... – начинает лепетать юрист.

– Выполнять! – рявкаю в трубку и сбрасываю вызов. Потом смотрю на Смирнову и угрюмо уточняю: – Какие бумаги мне нужно подписать прямо сейчас, чтобы забрать ее отсюда?

Женщина шумно, с невероятным облегчением выдыхает. Плечи под серой кофтой на мгновение опускаются, но она тут же подбирается, возвращая себе профессиональный тон.

– Я рада, что вы приехали, Максим Эдуардович. Искренне рада, – говорит она. – Но вы не можете просто взять ее за руку и уйти. Это так не работает.

– У меня нет времени на бюрократию, – цежу я, делая шаг к ее столу.

– А у меня нет желания сесть в тюрьму за похищение ребенка, – Смирнова не отодвигается, глядя на меня прямо и устало. – Закон есть закон. Мы ждем вашу бригаду, делаем официальный экспресс-тест прямо здесь, при мне. И пока нет результатов, она никуда не пойдет. Если вы попытаетесь вынести ее за дверь до оформления документов – я нажму тревожную кнопку.

Я нависаю над столом, глядя на эту женщину, которая за копейки разгребает чужие сломанные жизни.

– Бригада будет через пятнадцать минут. Я сдам кровь, слюну – что угодно. Но ни в какой распределитель, даже на полчаса, она не поедет. Мы ждем здесь.

– А я ее туда больше и не отправляю, – спокойно отвечает инспектор. Она достает из ящика чистый бланк, кладет на край стола и пододвигает ко мне ручку. – Пишите заявление. И присядьте уже, ради бога, не пугайте ребенка еще больше.

Я снова поворачиваюсь к девочке.

Она всё так же смотрит на меня не отрываясь настороженными серыми глазами. Я понятия не имею, как быть отцом. Моя жизнь рухнула полчаса назад. Но прямо сейчас я понимаю одну простую вещь. Мое – значит мое. И я никуда отсюда не уйду.