Глава 3. Девочка на побегушках

Аня

Я ненавижу опен-спейсы. Серьезно, тот, кто придумал сгонять сотню людей в одно гигантское помещение без стен, где каждый твой вздох, чих или глоток остывшего чая становится достоянием общественности, явно был садистом.

Наш офис – это сверкающий стеклом и хромом террариум на сороковом этаже элитного бизнес-центра. Здесь пахнет дорогим парфюмом, амбициями и свежесваренным кофе на альтернативном молоке, на которое у меня банально не хватит зарплаты.

Моя должность звучит гордо только в штатном расписании: «младший администратор отдела обеспечения».

На деле же я – Аня, девочка на побегушках. Принеси, подай, заправь картридж, найди курьера, который потерялся где-то в районе третьего транспортного кольца, закажи скрепки, разрули конфликт из-за того, что кто-то из топ-менеджеров выпил чужой миндальный латте…

Словом, я – всего лишь невидимая шестеренка в этом огромном безжалостном механизме корпорации «ГлобалМаксСтрой». Корпорации, которой владеет человек, чье имя здесь произносят исключительно шепотом и с придыханием…

Максим Эдуардович Зарубин.

Наш генеральный.

Я видела его ровно два раза за полтора года работы, и оба раза издалека, когда он стремительным ледоколом прорубался через толпу подчиненных, окруженный свитой замов и безопасников. Холодный, мрачный и пугающий до дрожи в коленях.

Мне, как типичному интроверту, от одного его вида хотелось залезть под стол и притвориться ветошью. Я вообще предпочитаю не отсвечивать. Моя стратегия выживания проста: делай свою работу идеально, улыбайся, кивай и сливайся с обоями. Социофобушек во мне ликует каждый раз, когда удается избежать лишнего зрительного контакта.

Именно поэтому мой любимый момент рабочего дня – это инвентаризация на складе канцелярии.

Технический этаж. Цоколь. Никаких панорамных окон, стервозных маркетологов на шпильках и суетливых продажников. Только длинные ряды металлических стеллажей, коробки с бумагой А4, запах картона, типографской краски и благословенная тишина. Мой личный бункер.

Я спускаюсь на грузовом лифте, прижимая к груди планшет со списками. Сегодня нужно пересчитать запасы брендированных блокнотов к грядущей конференции.

Двери лифта с тихим лязгом разъезжаются, выпуская меня в тускло освещенный коридор. Дежурные лампы дневного света здесь иногда моргают, создавая атмосферу легкого триллера, но меня это давно не пугает. Лучше мертвая тишина подвала, чем гудящий улей наверху.

Я делаю несколько шагов вдоль рядов, чиркая стилусом по экрану планшета. Двести папок. Пятьдесят коробок ручек. Триста…

Внезапно рядом раздается какой-то странный звук.

Шорох.

Я замираю. Звук тихий, едва уловимый, словно кто-то скребется в самом дальнем углу, за стеллажами со старыми архивными коробками, которые ждут утилизации. Неужели мыши? Да не может быть, в нашем вылизанном здании мышей травили так, что тут даже тараканы ходили бы строем, если бы выжили!

Снова шорох. А затем к нему присоединяется тихий прерывистый вздох. Человеческий.

По моей спине пробегает холодок.

Я осторожно кладу планшет на ближайшую коробку и негромко окликаю неведомого вздохоиспускателя:

– Эй? – мой голос звучит жалко и глухо среди гор картона. – Кто здесь?

Тишина. Но я кожей чувствую, что там кто-то есть. Осторожно, стараясь не стучать подошвами туфель по бетонному полу, я огибаю длинный стеллаж, заглядываю в узкий проход…

И замираю.

В самом углу, забившись между стеной и огромной башней из коробок с архивными папками, сидит ребенок. Девочка. Лет пять, не больше.

Я моргаю, отказываясь верить своим глазам.

Откуда здесь взяться ребенку? Наш бизнес-центр – это крепость, сюда без именного пропуска или предварительной заявки даже муха не пролетит. А тут – маленькая девочка.

Она сидит на корточках, обхватив руками коленки. На ней нелепая, какая-то слишком яркая для этого серого подвала розовая дутая куртка, перепачканная так, будто она в ней по асфальту каталась. Сбившаяся шапка с оторванным наполовину помпоном. А из-под шапки торчат тёмные, курчавые, растрепанные прядки.

Девочка поднимает на меня глаза, и у меня сердце ухает куда-то в желудок.

Это не просто потерявшийся ребенок, который забрел не туда, играя в прятки. У нее лицо белое как мел, а по щекам, прямо по слою пыли и грязи, прочерчены мокрые дорожки от слез. Она смотрит на меня затравленным взглядом дикого зверька, которого загнали в угол. И дрожит так сильно, что это заметно даже в полутьме.

Словно маленький несчастный призрак в лабиринте корпоративных амбиций…

Господи, да как же она тут оказалась? Сбежала от кого-то? Потерялась, пока взрослые были заняты важными делами?

Я медленно опускаюсь на корточки, выставив руки ладонями вверх, показывая, что не опасна.

– Привет, – шепчу я мягко. – Ты как тут оказалась, малышка? Ты чья?

Она не отвечает и вжимается в стену еще сильнее, шурша курткой по бетону, и судорожно стискивает в ручонках грязный детский рюкзачок.

– Не бойся меня, ладно? – я делаю крошечный шажок гуськом в ее сторону. – Меня Аня зовут. А тебя? Ты потеряла маму или папу?

Девочка всхлипывает, ее крошечные плечи дергаются, но она упрямо молчит. Огромные серые глаза наполнены таким страхом, что у меня самой слезы наворачиваются.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то еще, попытаться как-то выманить ее из укрытия, и в этот момент происходит катастрофа.

В соседнем помещении, прямо за тонкой стеной архива, с оглушительно-лязгающим ревом запускается промышленный шредер. Ребята из безопасности обычно уничтожают там старые документы. Звук такой, будто взлетает истребитель, пережевывая металл.

Для ребенка, который и так находится на грани нервного срыва, этот грохот становится последней каплей.

Девочка издает пронзительный сдавленный писк, и ее глаза расширяются до немыслимых размеров. В панике, не разбирая дороги, она шарахается назад и с размаху врезается в шаткую башню из архивных коробок, доверху набитых плотными томами договоров и смет за прошлую пятилетку.

Время вдруг замедляется, словно в кино.

Я вижу, как нижняя коробка сдвигается с места. Как вся огромная трехметровая конструкция из тяжеленного картона зловеще кренится вперед, прямо на маленькую фигурку в розовой куртке. Девочка застывает, парализованная страхом, глядя на падающую на нее лавину.