Глава 4. Потеряшка

Аня

Я даже не успеваю подумать. Тело действует само. Инстинкт спасения перечеркивает все мои страхи, скованность и привычку быть незаметной.

Срываюсь с места. Прыжок, бросок – и я буквально лечу рыбкой по грязному бетону, вытянув руки вперед.

Удар!

Я сбиваю девочку с ног за долю секунды до того, как первая коробка достигает ее головы. Мы валимся на пол, я подминаю ее под себя, закрывая собой, сворачиваясь клубком, чтобы стать для нее щитом.

Такое ощущение, что на меня обрушивается небо.

Грохот, треск рвущегося картона, тяжелые удары по спине, по плечам, по затылку. Меня засыпает бумагой, папками, пылью. Боль вспыхивает острыми искрами – угол одной из коробок прилично приложил меня по лопатке, другая саданула по ребрам.

Больно, черт возьми, но терпимо. Жить буду.

Вокруг повисает облако многолетней пыли. Тяжесть давит на спину так, что тяжело вдохнуть. Но главное – подо мной копошится живой теплый комочек.

И этот комочек начинает кричать.

Не плакать, а именно биться в истерике. Девочка задыхается под моим телом, колотит меня кулачками в грудь, пытаясь вырваться, бьется как пойманная птица. Темнота, грохот шредера за стеной, боль и чужая тетка, которая придавила ее к полу – для пятилетнего ребенка это за гранью.

– Тише, тише, маленькая, тише, моя хорошая, – быстро-быстро бормочу я, игнорируя ноющую боль в спине.

Я перехватываю ее бьющиеся ручки, не давая ей навредить себе, и крепко, но мягко прижимаю к своей груди. Обнимаю так, как только могу, закрывая ее лицо от пыли. Я начинаю гладить ее по спутанным волосам, по спине, ритмично и успокаивающе.

– Всё хорошо, всё закончилось. Коробки упали, но мы целы. Я тебя держу. Я здесь. Я тебя никому не дам в обиду, слышишь? Никто тебя не тронет.

Я шепчу эти глупости непрерывным потоком, баюкая ее прямо на холодном бетонном полу под завалами макулатуры. Я отдаю ей всё свое тепло, всю свою душу, пытаясь просто физически вытянуть из нее этот панический ужас…

И чудо происходит.

Девочка вдруг перестает вырываться. Замирает на секунду, а потом с судорожным всхлипом прижимается обратно ко мне. Она зарывается мокрым грязным личиком мне в шею, а ее худенькие ручки обвиваются вокруг моих плеч с такой мертвой хваткой, что мне становится тяжело дышать. С такой силой цепляются утопающие за спасательный круг. Маленькое тельце трясет, и крупная дрожь передается мне, а затем крик переходит в тихое жалобное скуление.

Она нашла во мне свой якорь.

Облегченно выдохнув, осторожно приподнимаюсь на локтях и сбрасываю со спины пару самых тяжелых коробок. На зубах скрипит пыль.

– Ну всё, всё, поплачь, солнышко, поплачь, – шепчу я, целуя ее в пыльную макушку. – Сейчас мы отсюда выберемся. Пойдем умоемся и попьем водички.

Шум в коридоре привлекает внимание. Шредер за стеной стихает, зато вскоре слышатся быстрые тяжелые шаги.

– Эй! Есть тут кто?! – эхом разносится по архиву грубый мужской бас. – Что за грохот?!

Я с кряхтением сажусь на полу, не выпуская девочку из объятий. Она вцепилась в меня намертво. Ноги обвились вокруг моей талии, руки стиснули шею так, что костяшки пальцев побелели. Она спрятала лицо у меня на груди и даже не шевелится, только дышит часто-часто.

Кое-как поднимаюсь на ноги, и поясница отзывается противной тянущей болью. То ли девочка для своих пяти лет на удивление тяжелая, то ли это просто у меня от адреналина руки трясутся.

– Мы здесь! – откликаюсь я хрипло, выходя из-за разрушенного стеллажа. – Коробки упали.

Из-за угла вылетают двое парней в форме нашей службы безопасности. Крепкие, суровые мужики, обычно лениво скучающие на постах у лифтов, сейчас выглядят так, будто за ними черти гонятся. Красные, взмыленные, взгляды безумные.

Они резко тормозят перед рухнувшим стеллажом. Один из них, здоровенный детина с квадратной челюстью, открывает рот, чтобы рявкнуть на меня за учиненный погром, но слова просто застревают у него в горле. Его глаза мгновенно фокусируются на ярком пятне розовой куртки. На маленькой фигурке, которая висит на мне, как насмерть перепуганная обезьянка.

– Твою же мать... – потрясенно выдыхает здоровяк и судорожно жмет кнопку рации на плече: – База, это пятый пост! Отбой по цоколю! Нашли! Да, в норме.

Он делает шаг ко мне, нервно вытирая вспотевший лоб тыльной стороной ладони, и смотрит на меня так, словно я держу в руках бомбу с часовым механизмом.

– Охренеть просто... Слушай, девочка, ты даже не представляешь, что сейчас наверху творится. Там реально все на ушах стоят. Это же та потеряшка из приемной Зарубина!

Я хлопаю ресницами, пытаясь переварить информацию.

– Из приемной генерального? – переспрашиваю недоуменно. – В смысле... чья это дочка? Кого-то из топов?

– Ага, если бы! – нервно хохотнул первый охранник. – Давай ее сюда, мы ее живо наверх доставим, пока нам всем головы не поотрывали.

Серый делает шаг ко мне и протягивает свои огромные, похожие на лопаты руки, чтобы забрать ребенка.

И тут происходит то, чего никто из нас не ожидал.

Малышка, которая до этого казалась впавшей в ступор, вдруг резко поворачивает голову. Она видит тянущиеся к ней чужие мужские руки, видит строгую черную форму… и ее глаза наполняются таким диким ужасом, что мне становится страшно.

Она срывается на пронзительный, режущий по ушам визг:

– Не-е-е-е-ет!!! – и вцепляется в меня с удвоенной силой.

Ее маленькие пальчики впиваются мне в кожу сквозь тонкую ткань блузки. Она брыкается ногами, пытаясь оттолкнуть охранника, и прячет лицо у меня на груди, крича так, что в ушах звенит.

– Не отдам! Моя! Моя-я-я! – орет она, заливаясь слезами и задыхаясь от истерики.

Я инстинктивно делаю шаг назад, прижимая ее к себе еще крепче и чувствуя себя какой-то волчицей, защищающей детеныша. Очень непривычное ощущение.

– Тихо, тихо, никто тебя не заберет! – громко говорю я, перекрывая ее визг, и злобно зыркаю на растерявшегося Серого. – Отойдите от нее! Вы же видите, у нее истерика! Вы ее пугаете!

Здоровенные мужики замирают, переглядываясь. Они явно не обучены обращаться с бьющимися в припадке паники детьми.

– Слышь, ну ты это... давай без самодеятельности, – неуверенно басит первый. – Нам приказано ребенка доставить. Начальник охраны лично...

Он делает еще одну попытку приблизиться, и девочка заходится новым истошным криком. Ее маленькое тело бьет крупная дрожь, и она задыхается, захлебываясь слезами.

– Я сказала, отойдите! – рявкаю я так, как никогда в жизни не разговаривала на работе. – Вы что, слепые?! Ей плохо! Я сама ее понесу!

Охранники в растерянности отступают на шаг, поднимая руки в примирительном жесте.

В этот момент рация на плече у Серого оживает, плюясь статикой. И сквозь помехи раздается злой, напряженный голос начальника службы безопасности:

– Пост четыре, база! Вы нашли ребенка?! Живо отвечайте! Генеральный рвет и мечет! Если с ее головы упал хоть один волос, мы все завтра пойдем улицу мести! Где девочка?!

Серый сглатывает, его кадык нервно дергается.

Он медленно переводит взгляд с рации на меня, раскрасневшуюся, пыльную, с перекошенной блузкой, в которую намертво, словно клещ, вцепилась бьющаяся в истерике маленькая девочка.

Я тоже замираю. До меня медленно, очень медленно доходит смысл сказанных по рации слов.

Генеральный рвет и мечет.

– Слушай... – охранник смотрит на меня с искренним сочувствием, смешанным с легким злорадством. – Кажется, отдирать ее от тебя себе дороже. Раз она так в тебя вцепилась... тебе придется самой подняться с ней наверх.

– К-куда наверх? — заикаюсь я, чувствуя, как холодеют руки.

– На сороковой этаж. К нему.

У меня темнеет в глазах. Подняться к Максиму Эдуардовичу? К человеку, который в нашем офисе всё равно что недосягаемое божество?

Господи, поверить не могу.

Девочка на моей груди жалобно всхлипывает, крепче сжимая ручонки на моей шее. Я смотрю на ее пыльную макушку, делаю глубокий вдох, пахнущий старой бумагой, и понимаю, что моя тихая спокойная жизнь невидимой шестеренки только что рухнула под грудой архивных коробок.

– Ведите, – обреченно выдыхаю я.