Глава 11. Золотая клетка

Аня

Электронные цифры в правом нижнем углу монитора бесстрастно перескакивают на 19:00.

Мой первый, совершенно безумный и сюрреалистичный рабочий день в роли «администратора приемной» подошел к концу. Я вымотана так, будто вручную разгрузила вагон с углем, а потом этот же вагон меня переехал. Гудит спина, ноют ноги, а в голове – сплошная вязкая каша из потрясений.

Я откидываюсь на спинку удобного офисного кресла и тихонько выдыхаю.

Юля сидит прямо на пушистом ковре в двух шагах от моего стола. Она обложилась новыми фломастерами, которые курьер притащил пару часов назад, и увлеченно раскрашивает какого-то мультяшного кота. За последние несколько часов девочка немного оттаяла. Она больше не вздрагивает от каждого шороха, хотя по-прежнему не отходит от меня дальше, чем на пару метров, и постоянно проверяет взглядом, на месте ли я.

Дверь в смежный кабинет генерального прикрыта, но не до конца. Оттуда доносится приглушенный голос Зарубина, который ведет какие-то телефонные переговоры на английском. Низкий, ровный, уверенный тембр, от которого у меня по коже почему-то каждый раз бегут мурашки.

Я смотрю на часы еще раз. Пора. Я ведь теперь живу здесь, на работе, двадцать четыре часа в сутки. Мой мозг всё еще отказывается принимать эту информацию, но подпись на контракте с космической суммой оклада говорит об обратном.

Тихо встав со стула, я беру со спинки свое старенькое, купленное на распродаже серое пальто. Надеваю его, просовывая руки в рукава, беру сумочку и медленно опускаюсь на корточки рядом с девочкой.

– Юленька, – зову я максимально мягко и ласково.

Девочка поднимает голову от раскраски. Ее огромные, пронзительно-серые глаза смотрят на меня с легким вопросом.

– Солнышко, послушай меня внимательно, – я улыбаюсь, стараясь говорить спокойно и обыденно. – Рабочий день закончился. На улице уже темно. Мне нужно съездить к себе домой на пару часиков. Я только соберу чемодан – возьму свою пижамку, зубную щетку, одежду, чтобы переодеться на завтра... и сразу же вернусь к тебе. Честно-честно, обещаю. Одна нога здесь, другая там. А ты пока побудь с... э-э.. с Максимом Эдуардовичем. Он там, за стенкой.

Я произношу эти безобидные и, казалось бы, логичные слова, но даже не успеваю понять, какую фатальную ошибку совершаю. Для меня фраза «я скоро вернусь» – это обычный бытовой рефлекс. А для брошенного родной матерью пятилетнего ребенка нет понятия «скоро».

Забурин успел обрисовать мне картину случившегося, от которой я пребывала в трансе несколько часов. Но я уже как-то адаптировалась к мысли, что так бывает. Наверное, у той женщины были причины для всего этого безумия.

А вот Юля точно не успела принять и осознать. И я только что невольно надавила на больное. Розовая пластиковая крышечка от фломастера выпадает из дрогнувших детских пальцев и катится по ковру.

Юля замирает вся целиком. Даже грудная клетка перестает вздыматься. А потом в ее огромных глазах начинает стремительно, как цунами, подниматься непроглядно черный ужас. Наверное, та женщина на вокзале, ее мать-кукушка, сказала ей перед уходом точно такие же слова. «Я скоро вернусь, посиди здесь».

– Нет... – выдыхает Юля. Губы девочки начинают мелко трястись. – Н-нет!

Она бросается ко мне с такой силой, что я едва не падаю на спину. Девочка мертвой хваткой вцепляется в полы моего дешевого пальто, путаясь в них, судорожно карабкается по моим коленям, пытаясь обхватить меня за шею.

– Не уходи! Не бросай! – ее голос срывается на истошный, пронзительный визг, от которого закладывает уши. – Моя! Аня, моя! Нельзя уйти!

У нее начинается жесточайшая паническая атака. Девочка задыхается, захлебываясь слезами и воздухом, и ее крошечное тело бьет пугающе крупная дрожь. Она кричит так, словно с нее живьем сдирают кожу.

– Юля! Юленька, тише, господи!

Я в панике падаю на колени прямо на ковер, судорожно обхватывая ее бьющееся тельце. Я пытаюсь прижать ее к себе и укачать, но она вырывается, колотит меня кулачками и продолжает истошно кричать.

Мое сердце падает куда-то в желудок, когда я в ужасе понимаю, что своими глупыми неосторожными словами только что вдребезги разбила хрупкую иллюзию безопасности, которую мы по крупицам выстраивали весь этот бесконечный день.

В ту же секунду тяжелая дверь смежного кабинета распахивается с такой силой, что ударяется об ограничитель.

На пороге возникает генеральный.

Он видит всё: бьющуюся в истерике, задыхающуюся дочь и меня, замершую на коленях в застегнутом пальто с сумкой через плечо. В его серых глазах вспыхивает холодная уничтожающая ярость, смешанная с мгновенным пониманием ситуации.

Зарубин делает два широких шага и бесшумно, но непреклонно отрезает мне путь к единственному выходу из комнаты. Он становится между мной и дверями в приемную, возвышаясь надо мной, как монолитная гранитная скала.

– Куда вы собрались, Анна Николаевна? – его голос звучит неестественно тихо, но в этой тишине столько угрозы, что у меня перехватывает дыхание.

– Я... мне просто нужно за вещами! – кричу я сквозь Юлины рыдания, чувствуя, как по щекам катятся непрошеные слезы отчаяния и вины. – Пижама, зубная щетка... Я же не могу остаться в том, в чем пришла! Я сказала ей, что вернусь через два часа! Я не хотела ее пугать!

Зарубин не двигается с места. Он даже не меняется в лице.

– Вы никуда не едете, Анна, – чеканит он так, что каждое слово впечатывается в подкорку. – Вы вообще не покидаете мою дочь. Никогда.

– Но мои вещи...

– Рита купит вам всё необходимое, – обрывает он меня ледяным тоном. – От зубной щетки и пижамы до базового гардероба на ближайший месяц. Косметика, белье, обувь... мне плевать, что вам нужно. Сбросьте ей свои размеры. Сюда всё доставят через час.

Я смотрю на него снизу вверх, прижимая к себе всхлипывающего, дрожащего ребенка. Смотрю в эти безжалостные серые глаза хищника, который не знает слова «нет», и только в этот самый момент я по-настоящему, каждой клеточкой своего тела осознаю, на что именно подписалась, когда поставила свои корявые закорючки в контракте.

Золотая клетка. Глухая, бронированная, из которой нет выхода. Я буквально заперта. Я – заложница травмы этого маленького ребенка и абсолютной власти этого пугающего мужчины. Он купил меня целиком, со всеми моими потрохами, страхами и временем... и не выпустит меня за порог, пока не решит, что я ему больше не нужна.

– Я вас поняла, – шепчу я обреченно, опуская глаза.

Дрожащими руками я расстегиваю пуговицы своего старенького пальто и стягиваю его с плеч, бросая прямо на пол.

Юля, почувствовав, что я раздеваюсь, мгновенно умолкает. Она делает судорожный вдох, вытирая мокрое от слез лицо о мою блузку, и ее пальчики чуть ослабляют мертвую хватку на моей шее. Девочка смотрит на пальто, лежащее на ковре, потом снова на меня.

– Никуда не поеду, – тихо говорю я ей, гладя по спине. – Я с тобой. Раздеваюсь. Видишь?

Зарубин молча наблюдает за нами еще несколько долгих секунд. Его взгляд тяжелым катком проходится по моим опущенным плечам, задерживается на макушке Юли, а затем он так же молча разворачивается и уходит обратно в свой кабинет.