Глава 17. За чертой

Аня

Сгорая со стыда, я судорожно пытаюсь хотя бы разжать онемевшие пальцы, вцепившиеся в полотенце, но он не даёт мне отстраниться ни на миллиметр. Чувствую сквозь ткань, как горячая жёсткость под моими ладонями становится ещё больше. В голове бьется оглушающая мысль: это эрекция. Настоящая, откровенная мужская эрекция...

Господи, да я ведь никогда в жизни не видела вживую и тем более не трогала возбужденный член!

Весь мой опыт – это абсолютный ноль, голая теория, но даже моего неведения с головой хватает, чтобы впасть в ступор от ее размеров. То, что сейчас зажато под моими руками, кажется невероятно внушительным. Эта плоть наливается каменной силой и тяжестью с каждой секундой прямо сейчас, горячо пульсируя и словно отзываясь на мою случайную близость и перепуганный взгляд.

– Решили пойти ва-банк так быстро, Анна Николаевна? Во вторую же ночь? – голос Зарубина звучит так низко и хрипло, что у меня по позвоночнику скатывается волна мурашек.

В этом голосе нет холода генерального директора. Я слышу там откровенный порок, от которого хочется зажать уши и зажмуриться.

Сразу после этого вопроса его широкие ладони внезапно прижимают мои руки вместе с полотенцем ещё плотнее к своему паху. А затем с провокационным нажимом заставляет их совершить движение. Принудительное бесстыдное поглаживание по всей длине его каменно-напряжённой плоти.

Я чувствую всё.

Сквозь тонкий мокрый хлопок его домашних брюк ощущаю каждый пульсирующий сантиметр его возбуждения. Это движение такое откровенное и властное, что у меня темнеет в глазах. Моё тело, которое я считала своей крепостью, вдруг предательски отзывается странной тягучей сладостью где-то внизу живота, и от этого становится ещё страшнее.

– Максим Эдуардович... пустите... – вырывается у меня жалкий писклявый шёпот. – Пожалуйста... я не... я просто сок хотела вытереть... – судорожно дёргаюсь, пытаясь вырвать запястья из его стальной хватки, но он держит слишком крепко. – Я не хотела ничего такого... клянусь вам! Я не знала, не думала, что... Господи, Максим Эдуардович, отпустите!

На моих щеках вспыхивает такой пожар мучительного стыда, что мне кажется, будто кожа сейчас начнёт обугливаться.

Зарубин смотрит на меня сверху вниз, изучая эту позорную реакцию деревенской девственницы, попавшей в логово разбойника, и прищуривается. Но отпускать меня не спешит. Кажется, моё замешательство только подстегивают в нём что-то тёмное.

Он наклоняется ниже, и теперь его лицо всего в паре сантиметров от моего. Чувствую тяжёлый мускусный аромат и ловлю себя на мысли, что именно так, наверное, и пахнет возбуждённый мужчина.

– Вы очень старательны, Анна Николаевна, – произносит он с холодным цинизмом, от которого сердце ухает в бездну. – Знаете, на сороковом этаже стоит очередь из женщин, мечтающих оказаться на вашем месте прямо сейчас. И делать то же самое. Но они обычно действуют тоньше. А вы решили играть с огнём?

– Нет... нет, что вы такое говорите... – я мотаю головой, смущенная почти что до слёз. – Мне ничего не надо, я просто... просто решила, что...

– Вы решили, что оклад няни – это слишком мелко для вашего таланта? – продолжает он, игнорируя мой лепет. Его слова звучат как пощёчины, грязные и бесстыдные. – Хотите расширить прайс-лист и повысить себе зарплату за такие особые услуги?.. Что ж, это можно. Назовите сумму, Анна. Сколько вы хотите за продолжение того, что сейчас начали делать своими руками? Озвучьте мне вашу цену.

Смысл его слов про «прайс», «услуги» и «цену» долетает до моего сознания не сразу, но когда долетает – это ощущается как прямой удар током в десять тысяч вольт. Осознание того, что он меня сейчас принимает за дешёвую шлюху, которая решила подработать через постель, прикрываясь помощью его дочери, бьёт меня наотмашь. И обжигающий стыд мгновенно сменяется яростной обидой.

Я не знаю, откуда во мне берутся силы, но умудряюсь освободить свои запястья из его хватки.

– Хватит! – срывается с моих губ придушенный хрип. По инерции от рывка я едва не заваливаюсь на спину на скользком мраморе и вскакиваю, роняя полотенце прямо на пол. – Простите... я... я...

Не в силах закончить фразу, разворачиваюсь и... пускаюсь наутек.

Несусь по тёмному коридору, не разбирая дороги, едва не врезаясь в углы. Босые ноги шлёпают по паркету, халат развевается за спиной. Влетев в гостевую спальню, быстро закрываю дверь на замок и сползаю по дверному полотну вниз, зажав рот ладонями, чтобы не закричать.

В комнате темно и тихо. Юля спит, даже не шевельнувшись от моего шумного дыхания. А меня колотит такая крупная дрожь, что зубы начинают выстукивать дробь.

Кое-как поднявшись, на негнущихся ногах дохожу до кровати и заныриваю под одеяло к малышке. Натягиваю его край до самого носа, пытаясь спрятаться от всего мира... но спрятаться не получается. Мои ладони горят. Прямо в центре... там, где я чувствовала твёрдость и бесстыдный жар его члена, кожа всё еще пульсирует фантомным ощущением.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в кожу, пытаясь стереть это чувство, но оно уже въелось в меня. Вместе с его порочным шёпотом про «прайс». Так и лежу, тупо уставившись в потолок. Слушаю, как бешено колотится моё сердце.

Сон? О каком сне может идти речь? В моей голове, как в испорченном калейдоскопе, крутятся два сценария на завтрашнее утро. И оба – катастрофические.

Первый вариант хоть и маловероятен из-за девочки, но всё же лезет в мысли: завтра ровно в девять ноль-ноль Зарубин с брезгливой гримасой прикажет аннулировать мой пропуск и вышвырнет меня на улицу за сексуальные домогательства к генеральному директору. Я потеряю работу, деньги... и папины долги вместе с маминой ипотекой раздавят нас окончательно. И я никогда не смогу объяснить ему, что это была нелепая случайность.

Но второй сценарий пугает меня ещё сильнее.

Что если он решил, будто я торгуюсь? Что мой испуганный лепет и бегство – это просто элемент игры, кокетство, попытка набить цену? И что, если завтра он хладнокровно позовёт меня к себе в кабинет, запрёт дверь и потребует... отработать этот предложенный им «расширенный прайс»?

Ведь он купил меня. Официально. На бумаге, с моей подписью. И теперь я заперта в его мире, где нет ни законов, ни свидетелей. Только он, его власть и тяжёлый от возбуждения взгляд.

Я прижимаюсь к спящей Юле, ища в соседстве маленького ребёнка хоть какой-то островок безопасности.

– Господи... – шепчу я в темноту, кусая губы. – Во что же я вляпалась...

Завтрашнее утро кажется мне эшафотом, к которому я сама привязала себя добровольно. И самое страшное, что мне некуда бежать.