Глава 25. Попечитель

Зарубин

Рита подготовила все документы: чек на пожертвование, учредительный договор о вхождении в попечительский совет. Я теперь не просто спонсор. Я – главный попечитель. Имею право голоса. Имею право решать.

Директор Игнатова встречает меня на крыльце. Женщина лет пятидесяти, с уставшим лицом и тревожными глазами. По ней сразу видно, что она явно перенервничала после звонка Волкова.

– Максим Эдуардович, какая честь! – она тянет руку для пожатия. – Мы так рады...

– Здравствуйте, – я пожимаю её руку, не улыбаясь.

Мы проходим в кабинет. Здесь уже собрались все те, кого я хотел видеть.

Ковальчук – красномордый, в дешевом пиджаке, с бычьей шеей и наглым взглядом. Рядом – его жена, худая, с дорогой укладкой и недовольным лицом. Ещё несколько родителей – те, кто подписал жалобу. Они выглядят встревоженными, будто чувствуют, что запахло жареным.

А в углу, на отдельном стуле, сидит Елена Викторовна. Мать Ани.

Я узнаю её сразу. Те же глаза, что у Ани – голубые, глубокие, с той же упрямой искоркой. Тот же овал лица, те же скулы. Она бледна, под глазами тёмные круги, но держится прямо, не опуская плеч. Женщина с характером.

Она смотрит на меня с удивлением. Она явно не понимает, зачем её пригласили, зачем здесь я, что вообще происходит.

Я сажусь во главе стола. Потому что я так привык, и я так хочу.

– Господа, – начинаю я, окидывая взглядом присутствующих. – У меня мало времени, поэтому сразу к делу.

Я киваю Рите. Она молча раскладывает перед каждым копии документов.

– Я вхожу в совет школы как главный попечитель. Моё первое пожертвование – пятьдесят миллионов рублей. На ремонт спортивного зала, закупку оборудования и повышение зарплат учителям.

В кабинете повисает тишина.

Игнатова бледнеет, потом краснеет, потом снова бледнеет. Она явно не ожидала такого резкого поворота событий.

– Но... Максим Эдуардович, – лепечет она. – У нас есть попечительский совет...

– Был, – поправляю я. – Теперь у него новый глава. Я.

Ковальчук багровеет.

– Это что, вы нас решили подвинуть? – рявкает он. – Я, между прочим, тоже много лет спонсирую...

– Спонсируете? – я поворачиваюсь к нему, смотрю в глаза. – На какую сумму? Двести тысяч в год? Ремонт в туалете? Закупку дешёвых стульев?

Он открывает рот, но я не даю ему сказать.

– Я тут посмотрел ваши контракты, Ковальчук. Ваш бизнес на семьдесят процентов зависит от моих субподрядчиков. Если я скажу, что мне неприятно иметь с вами дело, ваш бизнес загнётся за месяц. Хотите проверить?

Он багровеет ещё сильнее, но молчит. Его жена хватает его за руку, тяну вниз шепчет что-то успокаивающее, она уже не с недовольной миной, в её глазах вспыхивает страх. Не так уж и глупа.

– Так что давайте сразу договоримся, – продолжаю я. – Я здесь – главный. Мои условия не обсуждаются. Мои решения не оспариваются. Всё, что я скажу, будет выполнено в течение суток.

– Какие условия? – Игнатова едва выдавливает из себя слова.

– Первое, – я загибаю палец. – Елена Викторовна Ивушкина остаётся на своём рабочем месте, никаких увольнений.

– Но жалоба...

– Жалоба отзывается, – я поворачиваюсь к родителям. Они отводят глаза. – Вы все подпишете бумаги о том, что были введены в заблуждение и не имеете претензий к Елене Викторовне.

Родители переглядываются. Один из них, тщедушный мужичок в очках, открывает рот:

– Но мы не хотели...

– Мне всё равно, чего вы хотели или не хотели, – перебиваю его. – Вы подписали жалобу, не разобравшись в ситуации. Теперь вы её отзовете. Или я сделаю так, что ваши дети будут учиться в другой школе. Выбирайте.

Он замолкает.

– Второе, – загибаю второй палец. – Сын Ковальчука, Кирилл, приносит публичные извинения Елене Викторовне перед всем классом. И оплачивает ремонт окна, которое разбил.

– Мой сын не будет извиняться перед какой-то... – начинает жена Ковальчука.

– Заткнитесь, – тихо говорю я.

Она замолкает.

– Ваш сын, – продолжаю я, глядя ей в глаза, – разбил окно. Нахамил учительнице. Пригрозил ей увольнением. И вы вместо того чтобы воспитывать своего ребенка, подговорили других написать жалобу и убрали честного учителя с двадцатилетним стажем.

Она бледнеет.

– Вы вообще понимаете, что сделали? Эта женщина учила ваших детей. Вкладывала в них душу. А вы её вышвырнули, как мусор, потому что ваш невоспитанный мальчик не умеет отвечать за свои поступки.

В кабинете тихо. Слышно только, как Игнатова судорожно дышит.

– Третье, – я загибаю третий палец. – Повышение зарплаты Елене Викторовне на тридцать процентов за счет попечительского совета. И моральная компенсация в размере... – я смотрю на Риту. Та протягивает листок. – Пятьсот тысяч рублей.

Ковальчук открывает рот, чтобы возразить, но я смотрю на него, и он захлопывает его.

– Вы все подпишете бумаги сейчас же, – говорю я, поднимаясь из-за стола. – Елена Викторовна выходит на работу завтра. И если я узнаю, что кто-то посмел коситься на неё...

Я делаю паузу, обводя взглядом кабинет.

– Я лично прослежу, чтобы этот человек пожалел.

Выхожу из кабинета, не прощаясь, но в коридоре меня догоняет Ивушкина.

– Максим Эдуардович...

Я оборачиваюсь.

Елена Викторовна стоит. Её глаза блестят, руки дрожат. Она смотрит на меня растерянная, благодарная, не верящая в происходящее.

– Спасибо, – говорит она. – Я не знаю, почему вы это сделали... я вам никто... но спасибо.

Я делаю шаг к ней. Останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки.

– Елена Викторовна, – произношу я мягче, чем обычно. – Я знаю вашу дочь. Анна работает в моём офисе. Она замечательный человек. Добрый. Ответственный. Самоотверженный.

Елена Викторовна вытирает слёзы.

– Это она вам рассказала? – шепчет она. – Аня?

– Нет, – качаю головой. – Она вообще не просила меня о помощи. Она старается справляться со всем сама. Но я вижу.

– Она у нас такая... – мама Ани улыбается сквозь слезы. – Всё на себе тащит. С детства. Мы с мужем... мы не могли дать ей много, а она...

– А она выросла замечательным человеком, – заканчиваю я. – И вы, как мать, можете этим гордиться.

Она смотрит на меня, и в её глазах столько тепла, столько благодарности, что мне становится неловко.

– Спасибо вам, Максим Эдуардович, – говорит она. – Вы... вы очень хороший человек.

Я усмехаюсь про себя. Хороший человек. Меня так никто не называл. Обычно я – монстр, тиран, человек из стали и льда. Но сейчас, глядя в её заплаканные глаза, я чувствую, что это, наверное, лучший комплимент в моей жизни.

– Берегите себя, Елена Викторовна, – говорю я. – И пожалуйста... не говорите Ане, что это я. Пусть думает, что так решил попечительский совет.

– Но почему? – она моргает. – Она должна знать...

– Она будет чувствовать себя обязанной, – объясняю я. – А я не хочу, чтобы она была мне обязана. Хватит с неё забот.

Елена Викторовна смотрит на меня каким-то долгим, понимающим взглядом. И я снова чувствую себя каким-то мальчишкой перед проницательной учительницей. Хотя может так частично и есть.

– До свидания, Елена Викторовна, – говорю я и отворачиваюсь.

Иду по школьному коридору и чувствую себя очень странно. Я представляю, как Аня обрадуется, что проблемы с её мамой разрешились. Представляю, как распахнутся её глаза, как губы сложатся в удивленную улыбку, как на щеках выступит румянец.

Господи.

Да что она со мной делает?

Я – генеральный директор. Я управляю корпорацией. Я решаю вопросы за миллиарды.

А сейчас иду к машине и улыбаюсь как последний идиот, потому что сделал доброе дело для какой-то учительницы.

Ради её дочери.

Ради девчонки, которая боится поднять на меня глаза.