Глава 33. Жар сауны

Судорожно перехватываю края сползающего халата и пытаюсь отступить назад на одной уцелевшей тапке. Выглядит это, наверное, неописуемо глупо и нелепо.

– Я… контролирую ситуацию, Максим Эдуардович, – выдаю беспомощную браваду.

– Заметно, – коротко роняет он, косясь на мою улетевшую обувь. – Хватит притворяться, Аня. Мы здесь одни. Друзья сюда не зайдут, они заняты ужином.

– Я и не притворяюсь, – бурчу я, пытаясь высвободить руку.

– Да ну? – Зарубин не отпускает мой локоть, а его пальцы с провокационным нажимом медленно скользят по моей обнаженной коже чуть выше к плечу. – А халат тебе зачем? Боишься, что я увижу то, что сам же и подарил тебе?

– Ничего я не боюсь, – запальчиво возражаю я, чувствуя, как лицо заливает пунцовая краска стыда. – Просто… здесь сквозняк!

– В спа-зоне тёплый пол и климат-контроль на тридцать градусов, – он поворачивается и толкает тяжёлую стеклянную дверь сауны, из которой мгновенно веет сухим жаром раскаленного канадского кедра. – Заходи. Тебе нужно согреться, вон вся дрожишь уже.

Я послушно переступаю порог сауны, чувствуя себя глупым ягнёнком, который добровольно заходит в логово к сытому волку. Жаркая волна воздуха сразу бьёт в лицо, перехватывая дыхание и заставляя кожу мгновенно покрыться испариной, и я поспешно забиваюсь на самую нижнюю деревянную полку, поджав под себя ноги и намертво завернувшись в свой махровый халат, словно он спасет меня от его взгляда.

Зарубин заходит следом с бесшумной грацией, как настоящий хищник на охоте и устраивается на полке чуть выше, прямо надо мной. Лениво откидывается спиной на кедровую стену, вытянув длинные мускулистые ноги, и начинает пристально изучать меня сверху вниз сквозь полуопущенные ресницы.

Проходит минута. Потом другая...

В сауне стоит тишина, изредка нарушаемая только потрескиванием камней на очаге. Раскаленный воздух начинает делать свое дело, и по моей шее и ключицам скатываются первые крупные капли пота. В итоге халат из спасительной брони стремительно превращается в персональную пыточную камеру. Мне душно и жарко, тело плавится, но развязать узел означает остаться перед Зарубиным в одном откровенном купальнике.

– Сбрось халат, Аня, сваришься, – раздается сверху его ровный властный голос, не терпящий возражений.

– Мне нормально, Максим Эдуардович, – упрямо вру я, хотя так и чувствую, что вот-вот воспламенюсь прямо в этой проклятой махровой тряпке от невообразимой жарищи. – Я вообще люблю тепло. У нас в Чертаново в банях и не такой жар бывал, я привычная...

– Ты боишься меня? – Зарубин плавно спускается со своей верхней полки и садится на мой ярус почти вплотную ко мне, и дистанция между нами сокращается до каких-то жалких десяти сантиметров. – Или того, что твоя бравада сейчас полетит к чертям, и ты наконец признаешь очевидное?

– У нас контракт, – я пытаюсь отодвинуться к самому краю, но спина упирается в раскаленное дерево. – Брачный договор. Всё официально, вы сами сказали.

– Контракт регулирует наши подписи, Аня, а не то, как ты на меня реагируешь, – тихо произносит он, и его ладонь неожиданно ложится на мой затылок.

Прежде чем я успеваю хотя бы пискнуть или оттолкнуть его, его вторая рука уверенным движением дёргает за полы халата, и махровая ткань послушно сползает с моих плеч на деревянный настил.

Я остаюсь перед ним в одном открытом чёрном купальнике, испуганно сжавшись.

Отчетливо вижу, как у Зарубина расширяются зрачки, пока его взгляд медленно скользит по моей бледной коже от шеи вниз, безжалостно опускаясь к груди, а затем перемещается на талию и бёдра. В нём полыхает самый настоящий мужской голод, от которого у меня под ложечкой с мучительной сладостью начинает тянуть.

– Максим… – пытаюсь воззвать я к остаткам разума, с перепугу даже позабыв об официальном обращении. – Не надо…

Но мой голос звучит жалко и прерывисто, выдавая меня с потрохами.

– Надо, Аня, – шепчет Зарубин мне в губы, обжигая своим горячим дыханием. – Я дико хочу тебя уже чёрт знает сколько дней. Думаешь, я железный?

Я беспомощно ахаю, когда его ладонь ложится на моё обнажённое плечо и начинает своё путешествие вниз, медленно сводя меня с ума. В коленях разливается слабость, а тело испуганно и сладко трепещет под его руками, пока я тону в этом дурманящем чувстве уязвимости.

Его губы настойчиво накрывают мои, и у меня внутри просто отключаются все предохранители. Горячий воздух сауны и чисто мужской запах Зарубина смешиваются в какую-то одну сплошную лавину, которая накрывает меня с головой. Пальцы сами собой судорожно впиваются в его жёсткие плечи, и я приоткрываю рот, впуская его язык.

Вторая ладонь Зарубина медленно поглаживает чувствительную кожу на внутренней стороне моего бедра и вкрадчиво поднимается выше, подбираясь к самому сокровенному. Внутри всё горит и плавится, и я чувствую, как его жёсткое возбуждение давит на мои бёдра сквозь его вздыбившиеся плавки.

– Остановитесь… – из последних сил шепчу в его губы в какой-то момент, пытаясь вынырнуть из этого состояния забытья.

– Нет, – хрипло говорит он и жадно нацеловывает мою шею и мочку уха, заставляя меня непроизвольно выгнуться навстречу его рукам. – Ты моя, Аня. И ты хочешь этого так же сильно, как и я. Хватит врать себе и мне.

Его пальцы всё настойчивее подбираются к трепещущему холмику между моих ног, и в этом лихорадочно-сладостном смятении меня вдруг накрывает неожиданным воспоминанием о словах Крушинского.

«Он поиграл с ней одну ночь, использовал и выбросил… Зарубин всех женщин под одну гребенку метёт – для него вы все продажные, вопрос только в цене…».

Внезапно раскаленный воздух сауны резко перестаёт поступать в лёгкие. Кажется, что даже стены из кедра сжимаются, превращаясь в ловушку, а перед глазами стремительно плывут жирные тёмные пятна. Ощущение панической атаки накатывает так быстро, что я даже опомниться не успеваю.

– Я не могу… пусти меня! – резко выдыхаю я и отталкиваю Зарубина обеими руками.

– Что с тобой? – доносится до меня его голос словно сквозь толщу тяжёлой воды. – Аня!

Я судорожно хватаю ртом воздух, как вытащенная на берег рыба, почти ничего не видя, и с силой толкаю стеклянную дверь сауны в прохладную зону бассейна. Ноги подкашиваются, и я падаю на холодный пол предбанника, обхватив колени руками, и вся дрожа.

Стеклянная дверь снова хлопает позади, и Зарубин вылетает вслед за мной. Застывает на секунду и с глухим ругательством, заставив меня вздрогнуть, хватает с крючка махровое полотенце, чтобы рывком накинуть на мои обнаженные плечи. А затем поразительно бережно прижимает меня к своей широкой мокрой груди, словно пытаясь своим собственным телом защитить от этого безумного приступа паники.

– Тихо-тихо, ну всё, Ань, дыши, – говорит он глухим напряженным голосом. – Да не трону я тебя, слышишь?

Я утыкаюсь мокрым от слёз лицом в его плечо, прерывисто втягивая прохладный воздух спа-зоны. Дрожь начинает утихать, а панический ужас медленно отступает, оставляя после себя только мучительно жгучий стыд за свою дикую слабость перед ним.

– Простите… – всхлипываю жалко, размазывая слёзы по его мокрой коже. – Я такая глупая, Максим Эдуардович… Я просто… испугалась, что я для вас просто… Ну, как все женщины. На одну ночь. Поиграться и выбросить. Тот бизнесмен... Крушинский... сказал, что вы всегда так делаете.

Чувствую, как от моих слов под моими ладонями каменеют мускулы его груди. Затем Зарубин с силой приподнимает моё лицо вверх, заставив посмотреть ему прямо в серые решительные глаза.

– Я никогда не беру никого силой, – произносит он тихо. – Тем более силой контракта или денег. Это удел слабаков вроде Крушинского. Я умею ждать. Так что ты останешься в моём доме, со мной и моей дочерью, и рано или поздно сама придёшь ко мне. И скажешь об этом вслух.

У меня вырывается нервный смешок.

– Боюсь, это очень плохая и долгосрочная инвестиция, Максим Эдуардович, – выдавливаю я хриплый нервный смешок. – Я ведь могу и до пенсии прособираться.

Он проводит большим пальцем по моей припухшей нижней губе, убирая капли влаги, и в его взгляде снова на секунду вспыхивает что-то лукаво-порочное и многообещающее.

– Я умею играть вдолгую, Аня. А ты... стоишь того, чтобы тебя подождать.