Глава 8. Новая должность

Аня

Сидеть на полу в личной комнате отдыха генерального директора – это какой-то сюрреалистичный сон.

Я всё жду, что сейчас прозвенит будильник, я подскочу в своей тесной комнатушке в спальном районе, обожгу язык растворимым кофе и побегу на электричку, чтобы спуститься в свой родной, пыльный и понятный полуподвал.

Но кремового цвета ковер подо мной – невероятно густой и мягкий, и в него мои сбитые туфли проваливаются чуть ли не по щиколотку. В воздухе пахнет чем-то древесным, терпким и безумно дорогим – так пахнут деньги и абсолютная власть, а не освежитель «Морской бриз» из нашего туалета на первом этаже. И моя спина, ноющая тупой тянущей болью от удара архивных коробок, тоже слишком реальна.

Как и ребенок, который сейчас сидит у меня на коленях.

Юля больше не плачет. Она вообще почти не издает звуков, только иногда судорожно и прерывисто вздыхает, словно после долгой истерики, когда никак не можешь успокоиться. Одной рукой она так и держит лацкан моей надорванной перепачканной блузки и послушно открывает рот, когда я подношу к ее губам маленькую серебряную ложечку со свежим йогуртом.

Йогурт я достала из встроенного мини-холодильника с прозрачной дверцей. Стеклянная баночка с крафтовой этикеткой. Я даже боюсь представить, сколько она стоит. Наверное, как мой проездной на месяц.

– Вот так, умница, – шепчу я, аккуратно вытирая капельку черничного джема с ее бледной, перепачканной пылью и слезами щеки бумажной салфеткой. – Вкусно?

Девочка едва заметно кивает, не сводя с меня своих настороженных серых глаз. Точно таких же, как у того страшного человека за стеной. От этого сходства у меня по спине каждый раз пробегает стайка ледяных мурашек.

Господи, это же надо было так вляпаться!

Я ведь просто спустилась пересчитать брендированные блокноты... а теперь сижу в святая святых корпорации «ГлобалМаксСтрой», прячу от генерального его же собственную дочь и понятия не имею, чего ждать после того, что эта девочка устроила при отце. Вдруг Зарубин на меня разозлился?

Зинаида Петровна, моя непосредственная начальница, наверное, уже рвет и мечет. Инвентаризация сорвана, меня нет на рабочем месте уже больше часа. За такое вообще-то пишут докладную! А с докладной – прямая дорога на увольнение с волчьим билетом.

Я прикрываю глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от беспокойства за собственное будущее.

У нас ипотека. У папы на стройке вечные задержки с премиями, он там здоровье гробит на холоде, а мама в школе за копейки нервы свои треплет. Мне нельзя потерять эту работу. Просто нельзя. Нужно как-то аккуратно передать девочку этому ледяному терминатору, извиниться за беспокойство и бежать вниз, пока меня не растерли в порошок.

Тихий щелчок дверного замка звучит в этой идеальной тишине оглушительно, словно выстрел.

Вздрогнув, я инстинктивно вжимаюсь спиной в основание кожаного дивана. Юля мгновенно бросает ложку, и баночка с йогуртом чудом не летит на ковер. Еле успеваю перехватить ее в воздухе. Девочка сдавленно пищит и снова, как маленький напуганный зверек, зарывается лицом мне в шею, обхватывая меня обеими руками и ногами.

Дверь, замаскированная под деревянную панель, бесшумно отъезжает в сторону, и на пороге появляется Зарубин.

Он снял пиджак и галстук, верхние пуговицы его белоснежной рубашки расстегнуты, но менее пугающим он от этого не стал. Скорее наоборот, теперь он похож не на закованного в броню бизнесмена, а на хищника, который специально сбросил с себя всё лишнее перед броском.

Но добивает меня не он, а женщина, которая семенит следом за ним.

Маргарита Павловна, директор по персоналу всея корпорации. Железная леди с идеальным каре, которая одним презрительным вздергиванием брови заставляет рыдать топ-менеджеров. Когда я устраивалась на работу, она даже не удостоила меня взглядом, просто брезгливо перелистнула мое резюме и кивнула помощнице – мол, оформляй эту серую мышь на побегушки.

Сейчас Маргарита Павловна заметно нервничает. На лбу блестит испарина, дорогие очки съехали на кончик носа, а руки, сжимающие тонкую кожаную папку, нервно перебирают края торчащих оттуда бумаг. Она выглядит так, будто Зарубин только что пообещал скормить ее крокодилам, если она не выполнит его приказ за три секунды.

– Документы на стол, – коротко бросает генеральный.

Маргарита Павловна вздрагивает, быстро обходит Зарубина и, стараясь не стучать каблуками, подходит к низкому стеклянному столику, за которым сидим мы с Юлей. Она кладет папку на прозрачную поверхность. Я жду, что она посмотрит на меня так же пренебрежительно, как и в тот раз, – мол, что ты тут забыла, убогая? Но она не смотрит и сразу пятится обратно к двери, словно я – радиоактивная.

– Свободны, – так же ровно роняет Зарубин.

Директор по персоналу тут же исчезает за панелью со скоростью света.

Зарубин медленно засовывает руки в карманы темно-серых брюк и делает шаг ко мне. Я вжимаю голову в плечи, а Юля на моей груди начинает мелко дрожать.

– Прочитайте и подпишите, Анна Николаевна, – приказывает он.

– Ч-что это? – мой голос чуть дрожит, звуча как-то жалко и тоненько. Чувствую себя полнейшей идиоткой.

– Ваш новый трудовой договор. Приказ о переводе.

Я моргаю. Раз. Другой. Сердце начинает стучать в ушах так громко, что я почти не слышу шелеста кондиционера. Стараясь не потревожить вцепившуюся в меня Юлю, тяну к себе открытую папку.

Глаза бегают по строчкам, напечатанным идеальным канцелярским шрифтом.

«Приказ № 418/к… Перевести Ивушкину Анну Николаевну с должности младшего администратора отдела обеспечения…»

Так. Стоп. Куда перевести? В уборщицы? На улицу по соглашению сторон с выплатой компенсации за молчание о ребенке?

Спускаюсь взглядом ниже и спотыкаюсь о жирный шрифт.

«…на должность: Младший администратор приемной генерального директора».

Что? Какая приемная? У него в приемной сидят киборги с ногами от ушей и знанием четырех языков! У них костюмы стоят как почка, а я слова путаю, когда на меня даже обычный курьер в спешке голос повышает.

Младший администратор приемной... что это за зверь такой вообще? Да в нашем штатном расписании отродясь не было такой должности! Я сама лично перешивала эти расписания в папки полгода назад. Это несуществующая должность. Фикция.

Мой взгляд в панике скользит дальше, пропуская абзацы про должностные обязанности (какой-то бред про «нестандартный график», «нахождение вблизи объекта опеки» и «обеспечение психологического комфорта несовершеннолетнего члена семьи»), и намертво впечатывается в цифры.

В графу «Должностной оклад».

Я перестаю дышать. Просто забываю, как это делается.

Смотрю на цифру, потом на пропись в скобочках. Снова на цифру. Нолики. Один, два, три… Господи. Это какая-то жестокая шутка. Это ошибка кадровиков. Маргарита Павловна от страха нажала на клавиатуре лишнюю кнопку. Да не одну, а парочку!

Эта сумма… намного больше того, что я получаю сейчас. Больше, чем мой отец, надрывающий спину на стройке в дождь и снег, зарабатывает за полгода! Этих денег хватит, чтобы закрыть мамины кредиты, починить отцовскую старую «Ладу» и еще останется на нормальную жизнь. За такие деньги люди на урановых рудниках работают без выходных, а не бумажки в приемной перебирают.

Я в шоке с того, что может вытворить власть. Огромная, неконтролируемая, пугающая власть и деньги. Вот так просто. Одним росчерком пера и одним звонком перекроить реальность, выдумать должность, нарисовать цифру из космоса – просто потому, что он так захотел.

От осознания этого у меня начинает кружиться голова.

– Максим Эдуардович… – я поднимаю на него совершенно ошалевшие глаза. – Это… здесь ошибка.

Генеральный возвышается надо мной, как темная скала, надменно глядя сверху вниз.

– В моих документах не бывает ошибок, Анна.

– Но… но я не могу! – прорывает меня. Паника выплескивается наружу, смывая остатки субординации. – Послушайте, это какое-то безумие! Я работаю в подвале. В архиве! Моя работа – скрепки, степлеры, накладные на туалетную бумагу и картриджи! Я не умею работать в приемной и с детьми! Я языков не знаю! Я социофоб, меня от скопления статусных людей трясет! Как я буду варить вам кофе на переговорах? Я же обязательно споткнусь и вылью этот кофе прямо на какого-нибудь важного инвестора! Меня Зинаида Петровна за одни только неправильно сложенные папки уничтожала, а здесь…

– Анна.

Одно слово. Тихое, ледяное, сказанное почти шепотом, бьет меня наотмашь. Я умолкаю на полуслове, захлопнув рот так резко, что клацают зубы.

– Послушайте меня очень внимательно, – говорит он, глядя мне прямо в глаза. – Ваш кофе мне даром не сдался. Мне плевать на инвесторов, скрепки и вашу Зинаиду Петровну. А если она попробует сказать мне хоть слово поперек... в чем я очень сомневаюсь... то к вечеру будет мести дворы в спальном районе. Вам понятно?

Я судорожно сглатываю и, не в силах оторвать взгляд от его серых глаз, киваю.

Он переводит взгляд на Юлю. Девочка, почувствовав его близость, пытается спрятать лицо под моим распущенным волосами. Зарубин сжимает челюсти, и желваки на его скулах дергаются.

– Ваша единственная задача, – продолжает он жестко, возвращая взгляд ко мне, – чтобы этот ребенок чувствовал себя в безопасности. Всё. Точка. Если для того, чтобы она не кричала от ужаса, вам нужно числиться младшим администратором, вице-президентом или королевой Великобритании – вы будете ею числиться. Вы будете сидеть в соседней комнате, есть с ней, рисовать с ней и держать ее за руку двадцать четыре часа в сутки. Станете ее тенью до тех пор, пока она не поймет, что я не причиню ей зла.

– Н-но это же неправильно… – слабо бормочу я, чувствуя, как меня затягивает в какую-то безумную воронку, из которой нет выхода. – Я ведь просто посторонняя. И без опыта няни. К тому же вы не можете просто так взять и купить мою жизнь на круглосуточную работу…

Лицо Зарубина каменеет.

– Могу, – припечатывает так безапелляционно, что у меня перехватывает дыхание. – Я покупаю ваш покой, ваше время и вашу эмпатию. Я покупаю щит для своей дочери и плачу за это более чем щедро.

Он берет со стола тяжелую ручку и протягивает ее мне.

– Подписывайте, Анна Николаевна.

Я смотрю на гладкий металл в его длинных пальцах, и здравый смысл наконец берет верх над моими страхами.

Отказаться? Господи, да это же просто глупо. Непростительно глупо. Эти астрономические нули в приказе – реальный шанс вытащить мою семью из вечной финансовой удавки, закрыть кредиты и дать родителям возможность спокойно выдохнуть. Да и как я сейчас уйду? Юля снова жалобно всхлипывает, горячо дыша мне в ключицу. Бросить этого напуганного, травмированного ребенка один на один с ледяным мужиком, которого она до одури боится, у меня просто совести не хватит.

В конце концов, это ведь явно ненадолго.

Обычная экстренная мера. Месяц, максимум два, пока малышка не привыкнет к отцу, а он не подберет ей целый штаб профессиональных гувернанток с дипломами. А потом я с чистой совестью и полным банковским счетом вернусь в свою тихую невидимую жизнь. Нужно просто немного потерпеть.

Под его тяжелым взглядом я опускаю глаза на бумагу и ставлю кривую дерганую подпись в самом низу приказа.