Глава 21

Саша

«Я знаю, что тебе важна твоя работа. А еще знаю, что не о такой работе ты мечтал. Так почему все так?»

Отличный вопрос, только вот даже я не могу самому себе ответить на него на протяжение многих лет. Я ведь на самом деле даже не думал о такой серьезной и ответственной работе. С детства я хотел служить на границе, как дедушка, что большую часть жизни провел на военных заставах, охраняя страну. Правда, с его слов это дело неблагодарное для молодняка. Даже окончил пограничный институт и получил направление, успел отслужить год, а потом все изменилось.

Дело брата сейчас в далеком прошлом, а я все равно нахожусь среди лучших бойцов страны и почему-то не собираюсь уходить. Только вот надо оно мне, так или иначе остается загадкой даже для меня.

Если глубоко копнуть, я, пожалуй, готов смотать удочки и свалить на пенсию. Мне давно поднадоела эта война, а еще больше раздражает необходимость рисковать своей жизнью из-за мудаков, которым не то что людей не жалко… им мать родную не жалко.

«Это не телефонный разговор. Завтра обсудим», — отправляю сообщение и заваливаюсь на кровать с мыслью, что завтра будет чертовски сложный день.

Ждал ли я сообщения или звонка от Насти? Нет, не ждал. И даже несмотря на спонтанный поцелуй на свадьбе друзей, что напрочь снес мне башку, точно знал, что она не позвонит и не напишет больше. Вчера у нее был порыв, с которым она не смогла совладать, сегодня… сомневаюсь, что она меня ждет.

И все же, заскочив вечером в пиццерию и выбрав несколько пицц с разными по вкусу и аромату начинками, еду к ней. Нам надо поговорить обо всем и о многом. Она должна знать, почему я так держался за свою свободу, нужно дать ей поверить в нас. Испепелить ее страх потери и помочь не думать о плохом.

Настя открывает дверь в пижаме, а я зависаю на пороге и понимаю, что ничего лучше быть не может. Аккуратный педикюр красного цвета, широкие брюки и рубашка в черно-красную клетку, изящная шея, а на ней тоненькая цепочка и кулончик с зеленым камушком. Все аппетитные места скрыты под хлопковой тканью, кто бы мог подумать, что это так сексуально. Правда, еле заметная улыбка и взгляд, что скользит по мне недоверчиво, наводят на мысль: а все ли я правильно сейчас делаю?

— Проходи, — она отступает в сторону и, прислонившись к двери в ванной, смотрит на меня с сомнением. Кажется, сейчас не я один сомневаюсь в своей неадекватности.

— Я пришел поговорить, — напоминаю о нашей договоренности и разуваюсь.

— Помню, пошли,  — с удивленно взлетающими бровями следую за девушкой в комнату.

Моему взору предстает прекрасная картина. Домашняя, что ли. Расправленный диван, рядом ноутбук на переносном столике, кажется, с открытым вордовским файлом. На подлокотнике пустая кружка и фантики от конфет, по телевизору концерт 80-х.

— Садись, — она кивает на диван и сама на него забирается, пряча ноги под одеялом.

— Пицца, — выставляю вперед руку и взглядом вопрошаю: «Уверена?»

— Давай ее сюда, — улыбаясь, Настя тянет руки к коробке, и не в силах ей противостоять, позволяю их забрать.

Разместившись на диване рядом, вместе соображаем временный столик для пиццы — Настя убирает в сторону ноутбук и освобождает место. Туда загружаем напитки и салфетки. Да только, несмотря на слаженную работу, мы молчим.

Я не знаю, с чего стоит начать, чтобы описать свою боль. Боль от потери родного человека… а она не торопит.

— Это случилось почти десять лет назад, — замечаю, что звук на телевизоре убавляется, и грустно усмехаюсь. Ей важно знать, почему я упорно избегал ее все эти годы, а теперь, наоборот, бегаю за ней. — Хотя нет… надо начать с другого. Мои родители больны карьерой, а я и младший брат большую часть детства провели у бабушки с дедушкой. Они были уже старенькие, мой папа у них был поздним ребенком. В общем, большую часть времени за мелким присматривал я. У нас разница была небольшая, всего лишь четыре года. Мы вместе росли, вместе проказничали и получали люлей. Знаешь, я до сих виню себя в том, что не доглядел за ним. Что сразу не заметил, — я замолкаю и, сцепив руки в замок, смотрю на картинки, что мелькают по телевизору.

— Продолжай, пожалуйста, — тихий голос с нотками неуверенности звучит в стороне, и, глубоко вдохнув, я прикрываю веки и продолжаю:

— Мы поступили в разные университеты, в разных частях города. Он выбрал режиссерский факультет. Знаешь, он с детства болел фильмами и всегда мечтал сотворить картину, говорил, что получит как минимум Оскар. Черт его знает, как там правильно, мечта все равно осталась мечтой. Я уже заканчивал военный институт и хотел на границе служить. У меня был последний курс, когда он только начал учиться. Тогда все было хорошо, и я спокойно уехал в Благовещенск. Мы общались на протяжении года по телефону, а последние два месяца до моего отпуска его словно подменили. Приехав в отпуск, я не сразу заметил, как брат изменился. Я подумал, что на него так повлияли новые знакомства и увлечения, но оказался неправ. Очень сильно неправ я оказался, — резко замолкаю и снова закрываю глаза, вспоминая ту боль, что мне пришлось пережить в тот момент, и его лицо в тот вечер. — Наркотики. Передозировка.

— Мне жаль, — звучит спустя минуту тихим голосом.

Обернувшись, смотрю на Настю, сжавшуюся в комочек. По ее щекам текут слезы, а в глазах стоит боль. Недолго думая, она берет мою руку и крепко сжимает. Поддерживает. Успокаивает.

— В тот день я словно умер, увидев его бледное лицо и пустой взгляд. Это случилось через полгода, в мой очередной отпуск. Служба пошла к чертям, выговор за выговором. Я уже хотел уйти, когда ко мне обратился майор и предложил должность в спецгруппе. Он сказал, что такие бойцы ему нужны, а у меня будет возможность выплеснуть гнев. Я согласился, не раздумывая, и оказался в группе с парнями, правда, не со всеми. Половина пришла после. Мне тогда нравилось работа, нравилось убирать ненужное. И каково было мое удивление, когда на одном из рейдов мы прикрыли точку, что снабжала дурью универ брата, где он учился. Парень, что подсадил его на дрянь, получил от меня лично по первое число, а затем его закрыли. Правда, после того как щенок слил всех своих, его нашли мертвым. Болван не учел, что таких надолго не оставляют.

— Если все закончилось, почему-то ты до сих пор служишь?

— Да, я остался, потому что не знал куда податься. Да и к парням привык за это время, ну а с родителями ни у меня, ни  у брата никогда не было хороших отношений. «Привет», «пока» и только. У меня был только брат и дед с бабкой, которых не стало еще до его смерти. Старость и наркотики забрали у меня самых родных людей. Знаешь, это больно… слишком больно терять близких, и я чувствую, ты меня понимаешь.

— Саш, — всхлипнув, Настя бросается ко мне на шею, и я обнимаю ее. Крепко прижимаю к себе, зарываясь рукой в распущенные темно-шоколадные волосы и вдыхая аромат ее тела, медленно расслабляюсь.

— Ты мне нравишься, Насть, но я не знаю, что со мной случится, если я тебя потеряю. Не дай бог, конечно, но страх… Он живет внутри меня и расползается по телу, окутывая в плотный кокон, который я не в силах разорвать. Я просто боюсь к кому-либо привязываться и чертовски сильно не хочу делать тебе больно. Ты права, во многом права. Нам действительно лучше быть порознь, но прости меня, я не силах сопротивляться себе. Ты нужна мне, как воздух.

— А если мы будем вдвоем? — отстранившись, смотрю на Настю, что ладошкой стирает слезы. — Мы же справимся вдвоем?

— Ты хочешь, чтобы я ушел со службы? — спрашиваю о том, что мучает меня уже несколько дней.

— Хотелось бы, — тихое признание и всхлип, затем маленькие ладошки снова обхватывают шею, а голова ложится на мое плечо.

Просидев так несколько минут, ложусь вместе с девушкой на диван и накрываю ее одеялом. Обнимаю, крепко прижимаю к себе и стараюсь не думать о прошлом.

Почти не думать…

…брата не вернуть, а я есть.

— Я подумаю над твоими словами, - шепчу, целую в макушку.