Глава 16

Удушающая жара, стоявшая в Лондоне на этой неделе, внесла свои поправки в жизнь светского общества. Ваш автор видел собственными глазами, как на балу у леди Хаксли мисс Пруденс Фезерингтон упала в обморок, но для него (для вашего автора) так и осталось неизвестным, утратила она вертикальное положение из-за жары или тому виной было присутствие на балу мистера Колина Бриджертона, произведшего, как считают некоторые, настоящий фурор среди женской части общества после своего возвращения с континента.

Не свойственная этому времени жара подействовала и на леди Данбери, которая несколько дней назад покинула Лондон под предлогом, что ее пушистый кот не переносит духоты и предпочитает отдыхать в графстве Суррей.

Как многие из вас, вероятно, знают, герцог Гастингс и его супруга тоже не подвергают себя опасности перегрева, поскольку находятся на берегу моря, овеваемые морским бризом.

Впрочем, ваш автор не берется утверждать, что они пребывают там в спокойствии и радости, потому что, несмотря на подозрения некоторых злопыхателей, автор не в состоянии засылать своих осведомителей во все интересующие его дома и замки, не говоря уже обо всем королевстве.

«Светская хроника леди Уистлдаун», 2 июня 1813 года

Как удивительно, размышлял Саймон, они женаты всего две недели, а кажется, уже давным-давно: такое спокойствие и умиротворение в душе он ощущал сейчас, стоя босиком на пороге своей туалетной комнаты с шейным платком в руках и глядя, как его жена перед зеркалом расчесывает на ночь волосы.

Точно то же он видел вчера, и позавчера, и в этой незыблемости было нечто от мира, от вечности.

Кроме того, и вчера, и позавчера именно в такие моменты ему хотелось и удавалось ее соблазнить – увлечь в постель. Это он был намерен сделать и сейчас.

Он решительно отбросил платок, который держал в руках, и не менее решительно сделал несколько шагов к туалетному столику, за которым сидела Дафна. Она взглянула на него со смущенной улыбкой, когда он коснулся ее руки.

– Люблю смотреть, как ты расчесываешь волосы, – сказал он, забирая у нее гребень. – Но сам сделаю это лучше. Позволь мне.

Она выпустила из рук гребень и, повернув голову, внимательно и серьезно посмотрела на него. Ему показалось, что ее взгляд сосредоточился на нижней части его лица, на губах.

– Куда ты так пристально смотришь? – вдруг спросил он ледяным тоном.

– Просто так. Никуда, – ответила она чуть дрогнувшим голосом.

Но думали они сейчас об одном и том же. Он вспомнил, как в детстве все не сводили глаз с его рта, в котором застревали слова и никак не могли оттуда вырваться; Дафна после беседы с экономкой невольно смотрела туда же, ясно представляя себе его прежние мучения, унижения, с тревогой ожидая, не повторится ли это вновь.

Он тряхнул головой и отбросил мысли о прошлом, о котором почти не вспоминал долгие годы, но которое сразу вернулось к нему в этом замке, где все и началось. И с чего он вообразил вдруг, что Дафна, как в те давние времена другие люди, тоже смотрела сейчас на его рот, на губы с жалостью и, быть может, с плохо скрываемым отвращением? Она ведь ничего не знает о его былой ущербности. А он задал ей этот дурацкий вопрос, да еще таким отчужденным тоном.

Он провел гребнем по ее волосам, ощутил их густоту и шелковистость.

– Ты уже познакомилась с миссис Коулсон?

– Да, – ответила Дафна и, ему показалось, слегка вздрогнула. – Эта женщина знает больше всех других о делах в замке.

– Куда ты смотришь? – внезапно спросил он опять.

Теперь она по-настоящему вздрогнула, чуть не вскочив с кресла.

– Я? В зеркало, куда же еще. Почему ты спрашиваешь?

И это была чистая правда. Зачем он к ней придирается? Зачем сходит с ума? Ведь только что сам удивлялся умиротворению, поселившемуся в душе. Как легко оно сменяется на прямо противоположное – смутную тревогу, предчувствие чего-то ужасного.

– Миссис Коулсон, – повторила Дафна, – может многому научить меня в части ведения хозяйства.

– Не прилагай слишком больших усилий в этой учебе, – сказал он. – Мы здесь надолго не задержимся.

– Но почему? Тут так хорошо.

– Я думаю сделать Лондон нашей постоянной резиденцией, – ответствовал он. – Там ты будешь ближе к своим родным. Даже если они уедут в ваше поместье.

– О, конечно, – согласилась она. – Я уже скучаю по ним. Мы же почти никогда не расставались. Хотя я была готова к тому, что, когда у меня будет собственная семья, мы… – Она запнулась и после недолгого молчания добавила: – Теперь моя семья – ты…

– Дафна, – произнес он, – твоя семья навсегда останется с тобой. Я не смогу занять ее место. И не претендую на это.

– Верно, Саймон. – В зеркале он видел ее расширившиеся глаза. Темные, с шоколадным оттенком. – Но ты можешь стать чем-то большим.

В ее глазах промелькнуло нечто подтверждающее эти слова, и он вдруг осознал, что напрасно воображает, будто это он соблазняет ее. Наоборот – она первая вводит его в искушение…

Она поднялась с кресла. Шелковый пеньюар упал с плеч. Под ним была бледно-зеленая сорочка, в большей степени открывающая, нежели прикрывающая тело.

– Ты любишь такой цвет, не правда ли? – спросил он осевшим голосом. – Он тебе идет.

Она улыбнулась:

– Ты уже говорил об этом вчера.

– И буду повторять завтра и послезавтра. Всегда.

Саймон прижал ее к себе. Он не мог не сделать этого – ему казалось, что если он так не сделает, то умрет. Такой огромной, неизмеримой была потребность чувствовать ее тело. И через него – душу.

– Эта сорочка – часть моего шикарного приданого, – шутливо сказала она, – которое ты наотрез отказался принять.

– Я принимаю, – ответил он ей в тон. – Но ты мне еще больше нравишься без нее.

– Я далеко не совершенна, – искренне произнесла она. – И прекрасно знаю это.

– Кто тебе это сказал? – воскликнул он. – Кто посмел тебя видеть такой, кроме меня?

С этими словами он подхватил ее на руки и, уложив в постель, тут же накрыл своим телом. Больше он говорить не мог.

Обхватив рукой ее запястья, он закинул их на подушки, к спинке кровати. Дафна издала тихий возглас удивления, показавшийся ему прекраснее всякой музыки. Свободной рукой он продолжал скользить по ее телу.

– Если ты не совершенна, – пробормотал он, – то не знаю, кто же тогда? Я еще не видел таких женщин.

– Саймон! Это звучит не слишком прилично.

– Пожалуй, ты права. Но я не могу не повторить, что ты не только умна и иронична, но и совершенна как женщина!

– Перестань, или я заважничаю! А я… я, со своей стороны, не могу не сказать, как рада, что стала твоей женой. Я горжусь этим.

– И я горжусь тобой. – Он начал лихорадочно раздеваться. – И постараюсь сейчас доказать тебе это без слов!.. Черт, проклятая одежда!

– Лучше снимать ее двумя руками, – с улыбкой заметила она. – А у тебя одна занята.

– Но тогда я вынужден буду отпустить тебя.

– Я никуда не убегу.

– Не уверен в этом.

– Даю слово!

– Хорошо. Тогда держи по-прежнему руки за головой.

Она засмеялась:

– Зачем?

– Потому что я намерен ввести тебя в искушение.

– Но ты и так это делаешь!

Теперь засмеялся он:

– Разве прилично иронизировать над человеком, который тебя обольщает?

– Ох, Саймон, – вздохнула она, – как я тебя люблю.

Внезапно он замер.

– Что ты сказала?

Она коснулась его щеки и подумала, что теперь лучше понимает его. После сиротского, безрадостного детства ему так нужна истинная любовь, которой он долго не знал, вообще не знал и уверился, что, возможно, недостоин ее.

– Я сказала, что люблю тебя, – прошептала она, – а ты, пожалуйста, молчи. Не отвечай.

В его глазах она прочла радость и что-то похожее на испуг. Или недоверие. Потом до нее донесся его изменившийся голос:

– Д-дафна, я т-т…

Она положила палец ему на губы и сказала:

– Поцелуй меня.

И он выполнил просьбу. Поцелуй не был пылким, жгучим. Он был благодарным. За ним последовали другие, уже иного свойства – он покрывал поцелуями все ее тело, руки помогали ему ласкать ее. Простыни и одеяла сбились в изножье кровати.

В отличие от прежних ночей в эту ночь Дафна могла не только чувствовать и всецело отдаваться чувству, но и думать. Она думала о том, что узнала сегодня днем, о том, как это может повлиять на их отношения. Пожалуй, именно сейчас в ней проснулось материнское чувство к Саймону, ее мужу. Она хотела – о нет, не заменить, но по возможности восполнить ему потерю матери… отсутствие родительской любви и заботы. Хотела помочь ему выбраться из пучины ущербности, освободиться от стыда за свое поруганное детство, от чувства ненависти к отцу, а возможно, и к самому себе…

Его глаза, напряженную голубизну которых она различала даже при свечах, говорили ей больше слов. Когда он проник в нее, она снова заглянула в них и увидела боль. Муку. Но отчего?

– Саймон? – прошептала она, делая усилие, чтобы умерить на мгновение свое желание. – С тобой все в порядке?

Он кивнул. Зубы его были стиснуты. Он слегка отвернул голову, тело начало совершать освященные древностью колебания, и она забыла обо всем…

– Пожалуйста, Дафна, – услышала она его прерывистый шепот. – Сделай это… Сейчас… сейчас…

И она послушалась его, ибо сама хотела того же и не могла больше ждать. Мир взорвался вокруг нее. Она плотно сжала веки, в закрытых глазах мелькали блики света, круги, точки, звезды… Она слышала звуки музыки – скорее биение собственного сердца, смешанное с легкими стонами, которые не в силах была сдержать.

Саймон вонзился в нее последний раз, затем поспешно вышел и, отодвинувшись на край кровати, излил семя на пол. Потом он прижался к Дафне и принялся целовать лицо, волосы, шею. Так бывало и в предыдущие ночи, и после занятий любовью они быстро засыпали.

Но сегодня Дафна испытывала странное беспокойство. В теле она ощущала обычную истому, успокоение, но все равно что-то было не так. Что-то находившееся в самой глубине сознания мучило ее, нагнетало сомнения, неудовлетворенность. Смутный протест вызывало у нее поспешное освобождение Саймона от того, чему надлежало, как она догадывалась, омывать глубины ее лона, без чего, как недавно утверждала миссис Коулсон, женщина не может жить. Тогда Дафна не обратила особого внимания на ее слова, поглощенная рассказом о несчастном детстве Саймона, но сейчас…

Она села в постели и дрожащими пальцами зажгла свечу со своей стороны.

Саймон, приоткрыв глаза, спросил сонным голосом:

– Что случилось?

Дафна ничего не ответила, только пристально посмотрела в сторону влажного пятна на полу возле кровати.

Его семя.

– Дафф?

Она внезапно поняла: он лгал ей! Да, обманывал, когда говорил, что не может иметь детей.

Саймон тоже сел в постели и встревоженно спросил:

– Дафна, в чем дело?

Хотела бы она знать: его обеспокоенный тон тоже фальшивый? Тоже очередная ложь?

Она указала пальцем в сторону пятна на полу и тихо спросила:

– Что это?

– О чем ты говоришь?

Он проследил взглядом, куда она указывала, но ничего не понял.

– Саймон, – сказала она, – ты говорил, что не можешь иметь детей. Почему?

Он прикрыл глаза, затем открыл снова, но ничего не ответил.

– Почему, Саймон? – вскричала она.

– Какая разница почему? Причина не играет роли.

Тон был достаточно мягким, его можно было даже назвать извиняющимся, однако Дафне показалось, будто в душе ее захлопнулась какая-то дверца.

– Уходи отсюда! – сказала она, не глядя на него.

Он раскрыл рот от удивления, но не принял всерьез ее слов.

– Это моя спальня. В моем доме.

Она не приняла шутки.

– Тогда уйду я!

С этими словами она выскользнула из постели, завернувшись в простыню. Саймон ринулся за ней и прошипел:

– Ты не смеешь уходить из этой комнаты!

– Ты мне лгал все это время! – услышал он в ответ.

– Я никогда…

– Ты лгал мне! – повторила она, переходя на крик. – И я никогда не прощу тебе этого!

– Дафна! Опомнись! Что ты….

Она не слушала его и продолжала говорить в крайней степени возбуждения.

– Ты воспользовался моим полным неведением… незнанием интимных сторон супружеской жизни…

– Любовных отношений, – почти машинально поправил он: произнесенные ею слова показались ему чужеродными в ее устах.

– Любовные – это не про нас! – запальчиво бросила она в ответ.

Его испугали ее взрыв, отчаяние и злость в голосе. Ему было жаль ее, и в то же время в нем росло раздражение. Он не понимал причины столь глубокой обиды… возмущения. Не знал, как ее успокоить.

Растерянный, он стоял посреди комнаты, тоже не совсем одетый. Сцена для постороннего глаза могла выглядеть довольно комичной, если бы не драматический накал чувств.

– Дафна, – начал он медленно, стараясь сдерживать рвущуюся наружу досаду, – быть может, ты все-таки объяснишь, в чем дело? Какие обвинения ты…

– О, мы продолжаем играть в ту же игру? – язвительно спросила она. – Тогда, позволь, я расскажу тебе одну сказку… Жила-была…

Такой негодующей, оскорбленной, такой уверенной в своей правоте он ее никогда не видел. Это было страшновато.

– Дафна, – сказал он умоляюще, – не нужно так… Успокойся и объясни, что случилось.

Его смиренный тон на нее не подействовал.

– Жила-была, – еще громче повторила она, – одна девушка. Назовем ее Дафной…

Он поспешно прошел в свою туалетную комнату и накинул халат, видимо понимая, что не все откровения можно выслушивать в полуобнаженном виде.

– Дафна, – повторил он, стоя в дверях, – то, как ты ведешь себя, неразумно…

– Хорошо, – вдруг согласилась она. – Обойдемся без сказок и скажем прямо: эта девушка, то есть Дафна, очень плохо знала жизнь. Была невежественна во многом…

Саймон снова приблизился к ней, сложил руки на груди и с покорным видом приготовился слушать.

Дафна продолжала:

– Она ровно ничего не знала о том, что происходит между мужчиной и женщиной… кроме того, что в результате их отношений должен родиться ребенок…

– Довольно, Дафна! – крикнул Саймон.

Она не подала виду, что услышала. Только пламя в темных глазах стало как будто еще яростнее.

– Однако она знать не знала, эта девушка, как именно ребенок зачинается, прежде чем появиться на свет, и поэтому, когда муж поведал ей, что не может иметь детей…

– Хватит, Дафна! Я предупреждал тебя до женитьбы. Предоставил тебе полную свободу в решении, и ты не смеешь укорять меня. Слышишь? Не смеешь!

– Ты сумел вызвать во мне сострадание…

– Вот в чем ты упрекаешь мужчину! Что ж, спасибо.

– Ради бога, Саймон, ты прекрасно знаешь, что я напросилась на этот брак вовсе не из чувства жалости к тебе.

– А из-за чего же?

– Я любила тебя. – Тон, каким это было сказано, и то, что она употребила глагол «любить» в прошедшем времени, заставили его похолодеть. – И еще, Саймон, я, конечно же, не хотела… не могла допустить, чтобы ты из-за меня… а также по своей глупости и упрямства лишился жизни…

Он ничего не возразил, только продолжил тяжело дышать, негодующе глядя на нее.

Она вновь заговорила:

– Только не обвиняй меня во лжи. Я не способна на нее и всегда говорила тебе чистую правду о своих чувствах. А ты… ты сказал, что не можешь иметь детей… Но правда в том, что ты не хочешь их иметь.

Он и теперь ничего не ответил, полагая, что ответ можно прочитать у него в глазах. Однако она, видимо, так не считала. С той же непримиримостью во взгляде и в голосе она сделала шаг к нему и произнесла громко и отчетливо:

– Если ты и в самом деле не можешь иметь детей, для тебя не составляет никакой разницы, куда… где… ты оставишь свое семя. Не правда ли? И в этом случае ты не стал бы все ночи так беспокоиться о том, чтобы оно не попало в меня…

Она замолчала. Молчание было тяжелым.

– Т-ты ничего не знаешь об эт-том, Д-дафна, – произнес он с досадой, не обращая внимания на то, что начал заикаться.

Она вызывающе вскинула голову.

– Тогда просвети меня!

– Я просто никогда не буду иметь детей, – сказал он почти по слогам. – Никогда. Разве это не понятно?

– Нет!

В нем проснулась ярость, и он испугался, что выплеснет ее наружу. Он не хотел этого, тем более осознав вдруг, что направлена она не против Дафны. Даже не против самого себя, как порою бывало раньше. Она направлена против одного, только одного человека, чье присутствие – нет, скорее отсутствие – исковеркало когда-то всю его жизнь и продолжает влиять на нее… И от этого никуда не деться.

– Мой отец, – внезапно вырвалось у него, хотя он не имел ни малейшего намерения говорить об этом, – не был… хорошим отцом.

Он сказал это и сам удивился, насколько потерял над собой контроль.

Дафна слегка наклонилась в его сторону, словно хотела броситься ему на помощь, и сказала:

– Я знаю о твоем отце.

Он насторожился.

– Что ты знаешь? – спросил он.

– Знаю, что его отношение ранило тебя. Что он тебя отверг… А потом ты – его… – В ее глазах гнев снова сменился состраданием. – Знаю, что он считал тебя… неполноценным.

Сердце гулко заколотилось у него в груди. Он испугался, что оно вырвется наружу.

– З-значит, т-ты з-знаешь…

Она закончила за него:

– Что ты заикался в детстве? – Она нарочито небрежно передернула плечами. – Ну и что тут особенного? Многие дети… А твой отец, – вдруг решительно добавила она, – жестокий тщеславный глупец!

Он в изумлении смотрел на нее, не понимая, как ей удалось всего в трех словах дать исчерпывающую характеристику человеку, ненависть к которому он пестовал долгие годы, и она, эта ненависть, давила на него, как ярмо, и не давала освободиться.

– Тебе не понять, – тихо сказал он и покачал головой. – Многого не понять. Особенно потому, что ты выросла в такой большой и дружной семье. Для моего отца имели значение только род и кровь. А еще титул. Когда он посчитал меня недостойным продолжить его род, я для него умер.

Дафна побледнела и прошептала:

– Боже, я не предполагала, что это настолько…

– Хуже, чем можно предположить, – сказал он, удивляясь, с какой легкостью говорит сейчас о том, что все годы было для него под запретом, что он считал постыдной тайной. – Я посылал ему письма. Сотни писем. Просил приехать ко мне. Он ни разу не ответил. Ни разу.

– Саймон…

– Т-ты з-знаешь, что до четырех лет я вообще не мог говорить… Однажды он все-таки приехал и начал трясти меня и кричать, что выбьет из моей глотки слова. А если нет, забудет обо мне. Проклянет… Т-таким б-был мой от-тец…

Дафна старалась не обращать внимания на то, что ее супруг заикается все сильнее. Это пройдет так же быстро, как началось, говорила она себе. Больше, чем затруднение в речи, ее беспокоило его душевное состояние – печаль в глазах, тихий странный голос.

– Саймон, – сказала она, – это было очень давно. И отца тоже нет на свете. Успокойся и забудь. Зачем ты начал вспоминать? Зачем?..

Он продолжал, как будто не слышал ее слов, словно разговаривал с самим собой:

– …Отец говорил, что не может меня видеть. Вспоминал, что молился не просто о рождении сына – но о наследнике. А сын, да еще такой, ему не нужен. Для чего? Чтобы род Гастингсов продолжил заикающийся дебил? Чтобы его герцогское достоинство воплотилось в таком, как я, жалком ничтожестве?..

– Но этого же не случилось, Саймон, – прошептала Дафна. – Все произошло не так…

– Мне наплевать, – крикнул он, – как все окончилось! Прав он или нет! Не в этом дело, а в том, каким он был отцом, как относился к сыну… ко мне, в том, что все его чувства затмила родовая гордыня, и он не видел, не ощущал ничего… ничего человеческого… За что должен понести наказание. Если не он сам, то весь его род! Его род!

Дафну обуял страх перед ненавистью, которая читалась на лице мужа.

Еще больше испугалась она, когда он вдруг приблизился к ней почти вплотную и процедил сквозь зубы, глядя прямо в глаза:

– Но смеется тот, кто смеется последним! И я посмеюсь. Он страшился пуще смерти мысли, что его титул может перейти к такому, каким считал меня, – к заике и дебилу. Но я сделаю хуже. Он перевернется в могиле, когда узнает…

– Саймон! Пожалуйста, прекрати. Мне страшно… Успокойся…

Теперь их роли переменились: уже не он, а она уговаривала успокоиться.

– Нет! – крикнул он так, что она вздрогнула и испугалась, что прибегут слуги. – Нет, слушай меня! Или уходи!..

Ей хотелось так сделать, но она пересилила себя и только на всякий случай немного приблизилась к двери.

– Конечно, я вскоре понял, – продолжил он уже спокойнее, – и окружающие помогли мне в этом, что я не дебил, не полоумный. Да и отец… мне всю жизнь трудно выговаривать это слово… тоже знал это. А потому успокоился, считая, что род Гастингсов будет сохранен.

Странная улыбка промелькнула на его лице. Жестокая, мстительная. Такой она не видела никогда раньше и уже поняла, что скажет Саймон. Он произнес:

– Однако род Гастингсов умер во мне… Этого он знать не мог. Об этом не догадывался. Но он исчез во мне, в моей душе, в сердце и не будет никогда продолжен. Ибо даже мои родственники… их так опасался отец… они все женщины. Гастингсов больше нет. – Он пожал плечами и рассмеялся. – У меня только двоюродные сестры, кузины… А я, единственная его надежда, не оправдаю его тщеславных чаяний… От меня он не получит потомства.

Дафна уже отошла от двери, поняв, что угрозы для нее нет, и презирая себя за минутный страх. Она вспомнила вдруг о письмах, которые вручил ей старый герцог Мидлторп, – письмах отца к Саймону. Она так ничего и не сказала о них и не знает теперь, нужно ли вообще говорить. Но, возможно, как раз в них отец сожалеет о своем поведении, кается, просит прощения?

– Быть может, твой отец перед смертью испытывал чувство вины? – неуверенно сказала она. – Муки совести?

– Это уже ровно ничего не значит, – ответил Саймон. – После моей смерти род Гастингсов прекратит свое существование. О нем забудут. И мысль об этом д-доставляет мне удовлетворение.

С этими словами он поспешно вышел. Но не через дверь в коридор, близко к которой стояла Дафна, а через свою туалетную комнату.

Дафна, обессиленная, опустилась в кресло, по-прежнему продолжая кутаться в простыню, сорванную с постели.

Что делать? Что ей теперь делать?

Она ощутила дрожь во всем теле и тихо заплакала.

Боже, как жить дальше?