Глава 17
…Сказать, что мужчина упрям как осел, означает обидеть это животное…
В конце концов Дафна отважилась на то единственное, к чему привыкла в их семье, где не было принято таиться друг от друга, держать камень за пазухой, а напротив – делиться, советоваться, беседовать о самом сокровенном и сразу выяснять все недоразумения, если таковые возникали.
И потому она решила прямо поговорить с Саймоном. Да и что еще оставалось? Хотя тема разговора была такой болезненной…
Наутро (где он провел ночь, она не знала, но, во всяком случае, не в ее постели) она застала его в кабинете – просторной комнате, обставленной, насколько она успела узнать, еще отцом Саймона.
К ее удивлению, Саймон, как она увидела, чувствовал себя вполне комфортно в комнате, где все напоминало об отце. Он расположился за письменным столом, закинув ноги на кожаную книгу для деловых записей, лежащую на отполированной поверхности вишневого дерева. В руках он небрежно вертел большую ракушку, рядом на столе стояли бокал и бутылка виски. Судя по всему, в таком положении он провел чуть ли не всю ночь. Впрочем, бутылку пока еще не успел опорожнить.
Дверь в кабинет была приоткрыта, Дафне не пришлось стучать. Но вошла она не без стеснения и остановилась на пороге.
– Саймон!
Он повернулся на ее голос, нахмурился.
– Ты занят?
Он положил ракушку на стол.
– Не очень.
Она указала пальцем на морскую диковину:
– Красивая. Это из твоих путешествий?
– С берегов Карибского моря. Одно из напоминаний.
Она обратила внимание на то, что речь его была совершенно спокойна, никаких признаков вчерашнего волнения, никакого дрожания голоса. Это абсолютное спокойствие ее немного задело. Наверное, поэтому она задала довольно нелепый вопрос, не сумев скрыть досады:
– А что, тот берег очень отличается от нашего?
Саймон снова нахмурился. Видимо, ему было не до болтовни на отвлеченные темы.
– Тот берег значительно теплее, – ответил он сдержанно.
– Об этом я могла и сама догадаться, – обиделась Дафна.
В глазах его стояла все та же бесстрастность, когда он произнес:
– Дафна, я полагаю, ты пришла сюда не для того, чтобы обсудить разницу между тропиками и умеренным климатом?
– Нам нужно поговорить о том, что случилось вчера ночью.
– Так я и думал, что ты пожелаешь продолжить этот разговор, – спокойно ответил он.
Ей захотелось подойти поближе к нему и стереть невозмутимое выражение с его лица.
– Да, я хочу этого, – сказала она, повышая голос. – Потому что чувствую себя… – Она не смогла закончить фразу, ей сдавило горло.
– Сожалею, если ты считаешь себя обиженной… преданной. Но ведь я не хотел… старался избежать брака.
– Слишком легкое оправдание, – с горечью проговорила она.
Тон, которым он ответил, показался ей оскорбительно-назидательным:
– Могу лишь повторить, что собирался всю жизнь оставаться холостяком.
– Это не те слова, Саймон!
– Это именно те слова!
Он скинул ноги со стола, кресло опустилось со стуком на все четыре ножки. Дафна вздрогнула, щеки ее слегка побледнели.
– Как ты думаешь, – продолжил он, – отчего я так упорно избегал брака? Первопричину ты уже знаешь. Но, кроме того, не хотел… не мог позволить себе жениться и… лишить свою жену возможности иметь детей.
– Ты думал не о будущей жене, – возразила Дафна. – Ты думал только о себе.
– Возможно, – согласился он. – Но когда моей вероятной женой должна была стать ты, все для меня изменилось.
– По всей видимости, нет.
Он пожал плечами.
– Ты не права. И сама знаешь это. Я никогда не хотел обмануть… причинить боль… в чем-то задеть тебя… был до конца искренен.
– Сейчас ты причиняешь мне боль, – тихо проговорила она.
– Если помнишь, Дафна, – произнес он, – я не соглашался сделать тебе предложение, даже когда твой брат так категорически, если не сказать больше, настаивал. Под страхом смерти… Прости, что напоминаю об этом.
Дафна ничего не возразила. Она знала – они оба знали, – что на той лужайке, где должна была состояться дуэль, он мог бы погибнуть. И что бы ни думала она о нем сейчас, как бы ни осуждала, даже, быть может, презирала за испепеляющую ненависть, от которой он не может и не хочет избавиться, она хорошо знала: Саймон никогда – при тех обстоятельствах – не поднял бы пистолет против ее брата. Никогда бы не выстрелил в него.
А Энтони, оскорбленный до глубины души за сестру, никуда бы не целился, кроме как прямо в сердце Саймона.
– Я сделал это… – снова заговорил Саймон. – Решился умереть, так как знал, что не смогу стать для тебя хорошим мужем. Отцом твоих детей. Ведь я не раз слышал от тебя… ты не скрывала… что хочешь иметь детей, за что, естественно, я не смел тебя порицать. Особенно когда узнал твою семью…
– Ты тоже можешь иметь семью, Саймон.
Словно не слыша ее, он продолжил:
– Даже в те минуты, когда ты помешала начать дуэль и благородно предложила себя в жены, я предупреждал: детей у меня не будет…
В ней снова проснулся былой гнев.
– Ты говорил, что не можешь их иметь. Но оказалось, просто не хочешь. Это совсем разные вещи!
– Нет, – холодно возразил он. – Для меня не разные. Так или иначе, я не могу. Моей душе претит это. Я уже говорил сто раз.
– Я помню, – упавшим голосом подтвердила она.
Ей, она сознавала, было уже совершенно нечего ему возразить. Исчерпаны все слова, все доводы. Что ж, если ненависть к отцу намного сильнее любви к ней… что тут можно поделать? Только смириться.
– Видимо, больше нет смысла говорить об этом.
Он молча кивнул. Она тоже наклонила голову и произнесла ровным голосом:
– Всего хорошего.
И вышла из комнаты.
Почти весь остаток дня Саймон не видел Дафну. Он избегал встреч с ней, ибо не хотел, страшился лишний раз чувствовать себя виноватым. В то время как – старался он убедить себя – вины его ни в чем не было. Ровно ни в чем. Ведь – повторил он в десятый раз самому себе – он честно предупредил ее о своих намерениях и предоставил выбор. Он ни к чему ее не принуждал. Разве не так? Разве его вина, что она истолковала смысл его слов несколько иначе и решила, что он не может, физически не способен иметь детей? Какая, в конце концов, разница, по какой причине? Факт остается фактом в любом случае.
Однако несмотря на все укоры совести и на то, что постоянно думал о Дафне и мысленно видел ее расстроенное лицо, он все-таки испытывал облегчение от того, что тяжесть тайны упала с его плеч и Дафна теперь знает все о его семейных невзгодах. Если можно их так назвать. А если знает, то способна понять и хотя бы немного разделить их.
Да, окончательно решил он уже к вечеру, хорошо, что никакая тайна не разъединяет их больше.
А к ночи почти убедил себя, что вообще не совершил ничего предосудительного. Почти – потому что не смог окончательно отрешиться от мысли, что, вступая в брак, понимал: сердце Дафны будет разбито и он – прямо или косвенно – будет виновником. Он понимал, что она достойна лучшего: хорошей семьи, семейного счастья и, значит, кого-то, кто в состоянии все это ей дать. А с другой стороны, она была честно предупреждена и сама, словно мотылек, летела на огонь.
Он содрогнулся от мысли о том, другом, кто мог бы стать мужем Дафны. Нет, он не хотел этого! Даже одно предположение было для него невыносимым!
Она принадлежит ему и только ему! Она его жена…
Но ведь она желала и желает настоящей семьи, детей и, значит, будет с ним несчастлива всю оставшуюся жизнь. А он хочет ее и желает ей счастья… И как же быть? Что делать?
Он чувствовал себя в замкнутом кругу. И туда же завлек Дафну… Но ведь она сама…
Стой! Довольно!.. Это ни к чему не ведет… А что ведет?.. И куда?..
Он вскочил с кресла в кабинете, куда опять вернулся с наступлением ночи. Нужно еще раз поговорить с Дафной. Объяснить решительно все, снять с себя ощущение вины перед ней и добиться, чтобы она поняла и простила его. Да, именно поняла и простила…
Она обижена. Кроме всего прочего – на то, что он не пожелал с ней разговаривать, когда она пришла к нему в кабинет. И потому не спускалась ни к завтраку, ни к обеду.
Но ведь она его жена, черт возьми! И он вправе видеть ее за столом… и в постели. Да, в постели!.. Везде, где он захочет!..
Он решительно прошагал по лестнице, по коридору, так же решительно отворил дверь их спальни и встал на пороге.
Дафны там не было. Но где же она? Уже скоро полночь. Она должна лежать в постели.
А, наверное, у себя в туалетной. Надевает эту дурацкую сорочку, которую он почти тотчас же снимает с нее.
– Дафна! – позвал он, подойдя к двери.
Ответа не последовало. Да и света там нет – не проникает в щель под дверью. Он толкнул дверь. Туалетная пуста.
Саймон яростно дернул шнурок звонка. Еще и еще раз! Не дожидаясь, пока появится кто-нибудь из слуг, он вышел в коридор.
На его зов спешила горничная верхнего этажа, хрупкая блондинка, чьего имени он не удосужился узнать. Она сразу поняла, что хозяин чем-то разгневан.
– Где моя жена? – выкрикнул он.
– Ваша жена?
– Да, – повторил он, – я говорю о ней. – Девушка смотрела на него с таким недоумением, что он посчитал разумным пояснить: – Полагаю, вы догадываетесь, о ком я говорю. Она примерно вашего роста, волосы темные, густые…
У несчастной служанки было такое испуганное лицо, что ему сделалось стыдно за свой сарказм. Он подумал, что она сейчас спасется бегством и тогда он вообще ничего не узнает. Не будить же всю прислугу и выставлять себя на посмешище!
– Где же она? – спросил он намного мягче и спокойнее.
– Разве она не в постели? – пролепетала служанка.
– Насколько могу понять – там ее нет. – Он кивнул в сторону своей спальни.
– Но она же спит не там, ваша светлость.
– А где же, хотел бы я знать?
– Разве она…
Глаза служанки еще больше расширились от ужаса, она тоскливо озиралась, по всей вероятности, в поисках пути к спасению.
– Говорите же! – прикрикнул Саймон.
– Разве она не в бывшей комнате вашей матери, милорд?
– Что? – крикнул он так, словно бедняжка сама заставила его жену перебраться туда. – С каких пор?
– По-моему, с сегодняшнего дня, ваша светлость… Мы все так и подумали, что вы займете отдельные покои… в конце медового месяца.
– Вы… вы подумали? – проворчал он.
– Мне сказали, что так поступали ваши родители, и вы, наверное, тоже, ваша светлость.
– Вы… Мы… Родители!.. – закричал он.
Девушка отскочила от него.
– Не знаю, как родители, – пробурчал он. – Но я… я могу поступать по-другому, черт меня побери?
– Конечно, ваша светлость.
– Спасибо, милая… Могу я узнать у вас, какую именно комнату из тех, что занимала моя мать, избрала сейчас ее светлость герцогиня?
Дрожащий палец служанки указал на одну из отдаленных дверей:
– Вон ту…
– Благодарю вас. – Он направился в указанном направлении, потом рывком повернулся: – Вы уволены!
Зачем ему нужно, подумал он, чтобы в доме обреталась свидетельница того, как он не мог ночью найти собственную жену?
Подождав, пока затихнут в коридоре звуки шагов расстроенной служанки, Саймон сам двинулся к дверям новой спальни Дафны. Остановившись там, он подумал, что, в сущности, ему нечего сказать ей: все уже сказано, – и, придя к этой нерадостной мысли, все же постучал в дверь.
Никакого ответа.
Саймон постучал еще раз. Громче.
Тишина.
Он поднял руку, чтобы постучать в третий раз, но тут ему пришло в голову, что, возможно, дверь не заперта. От кого ей, собственно, закрываться? Не от него же? Глупо, что он не сообразил этого сразу и поднял шум.
Он повернул ручку двери. Черт! Заперто изнутри!
Он потратил некоторое количество времени на то, чтобы излить свой гнев перед самим собой и перед запертой дверью. Потом издал нечто среднее между человеческой речью и рыком разъяренного зверя:
– Дафна! – И еще громче: – Дафна!
Наконец он услышал шаги за дверью.
– Да?
Это был ее голос. И он звучал дьявольски спокойно. Во всяком случае, по сравнению с его собственным.
– Впусти меня!
Молчание. Потом снова невозмутимый голос:
– Нет.
Он в растерянности посмотрел на массивную дверь. Причиной его замешательства была не сама дверь, а непослушание той, которая пряталась за дверью и осмеливалась отвечать «нет» на его приказ. Жена она ему или не жена, черт побери? Разве не давала она клятву перед Богом подчиняться мужу своему?
– Дафна, – сказал он с угрозой, – открой немедленно!
Видимо, она стояла у самой двери, потому что сначала он услышал ее глубокий вздох, а уж потом слова, и звучали они очень рассудительно:
– Саймон, единственная причина, по которой я могла бы это сделать, – если бы имела намерение допустить тебя в свою постель. Но я не хочу этого, а потому советовала бы тебе – и все остальные обитатели дома наверняка согласятся со мной – уйти отсюда, не шуметь и лечь спать.
Да она просто издевается над ним! У него потемнело в глазах от злости, а когда туман рассеялся, внимательнее пригляделся к двери: как бы ее взломать?
– Дафна, – сказал он с леденящим спокойствием, которое напугала его самого, – если ты не откроешь, я… я вышибу дверь.
– Ты не сделаешь этого, – спокойно ответила она. И поскольку он молчал, окаменев от негодования, она еще более уверенно повторила: – Ты не сделаешь этого.
Он опять ничего не сказал, однако уже не от растерянности, а потому что размышлял, как лучше справиться с дверью.
– Ты можешь поранить себя, если решишься на такое, – услышал он ее обеспокоенный голос.
– Тогда открой, – проворчал он.
После недолгой паузы ключ повернулся в замке.
У Саймона хватило выдержки смирить свою ярость и не пнуть дверь со всей силой, ведь за ней стояла Дафна.
Дрожащей рукой он распахнул створки и увидел ее, виновницу этого неприличного ночного скандала: руки сложены на груди, в повороте головы, во всем теле – готовность к сопротивлению.
– Не смей никогда запираться от меня! – крикнул он.
Она спокойно возразила:
– Я хотела побыть одна. Разве у меня нет на это права?
– Завтра утром прикажи отнести твои вещи обратно, в нашу спальню! А сама еще сегодня переберешься туда!
– Нет, – услышал он негромкий голос.
– Что ты, черт возьми, себе позволяешь? – прорычал он.
– А что я, черт возьми, себе позволяю? – ответила она его же словами. – «Нет» означает «нет».
Он был так потрясен, что не сразу нашелся с ответом.
– Но ведь ты моя жена, – пробормотал он. – И должна спать со мной. В моей постели.
– Нет.
Какое короткое и какое емкое слово!
– Дафна, я последний раз предупреждаю…
Ее глаза сузились. Лицо словно окаменело. Он никогда не видел ее такой.
– А теперь послушай меня, – сказала она. – Ты решил отнять… отобрать у меня нечто весьма важное для женщины. Что ж, я приняла решение ответить тебе тем же.
– Чем? – проговорил он, словно не понимая, о чем она говорит.
– Отнять у тебя саму себя.
Он просто не верил своим ушам. Оцепенел. У него отнялся язык.
Однако Дафна не остановилась на этом. Приблизившись к двери, она повелительным движением руки указала ему на выход и подкрепила свой жест не допускающим возражения приказом:
– А теперь уходи из моей комнаты!
Нет, этого вынести уже нельзя! Он задрожал от гнева и заорал:
– Это моя комната! Мой дом! И ты тоже принадлежишь мне!
– Тебе не принадлежит ничего, – сказала она с горечью, – кроме титула твоего отца. Ты даже сам не принадлежишь себе.
Опять его глаза затуманились от негодования, в ушах зашумело. Не вполне отдавая себе отчет в своих действиях, он шагнул к ней, словно намереваясь ударить… убить… уничтожить…
Слава богу, ярость отступила, взрыва не последовало. Он ощутил слабость во всем теле, как после тяжелой болезни.
– Что т-ты хоч-чешь всем эт-тим с-сказать? – с трудом спросил он севшим голосом.
– Подумай – и поймешь, – ответила она.
Снова его охватил гнев: она еще упорствует!
Он кинулся к ней, схватил за руку чуть повыше локтя. Он понимал, что слишком сильно сжимает пальцы, но ничего не мог с собой поделать.
– Я требую… Слышишь? Объясни мне!.. П-прямо с-сейчас!
В ее взгляде, который она устремила на него, не было ни страха, ни злости. Одно понимание. И еще жалость… Этого только не хватало! Он не потерпит!..
– Ты не принадлежишь себе, – сказала она, – потому что отец управляет тобой до сих пор. Даже из могилы.
Саймон пристально посмотрел на нее, не произнося ни слова. Она продолжила, но уже не с горечью, а с грустью:
– Твои поступки, речи… избранный тобой образ жизни… они имеют мало общего с тобой самим, с тем, чего ты желаешь, в чем нуждаешься. Всем, решительно всем, что ты делаешь, Саймон, каждым своим жестом, словом ты пытаешься противостоять ему, своему отцу. Ты беспрерывно что-то доказываешь мертвецу, споришь с ним, сопротивляешься. Хотя он уже давно не может тебе ответить.
– Это не так, – твердым голосом сказал Саймон и уточнил: – Не совсем так.
Дафна попыталась отойти в сторону – ей уже не хватало храбрости противостоять этому сильному разгневанному мужчине. Однако он по-прежнему сжимал ее руку.
Внезапно он наклонился к ней, его вторая рука скользнула по ее спине и чуть ниже.
– Ты не совсем права, – шепнул он ей на ухо. – Потому что, когда я вот так прикасаюсь к тебе, в моих мыслях нет места для него.
Дафна вздрогнула, кляня себя за то, что не может не желать его, за то, что он в состоянии сделать так, чтобы она его желала.
– Когда мои губы касаются твоего ушка, – услышала она шепот, – я ни в чем не завишу от него, ничего ему не доказываю.
Она вновь попыталась вырваться, но оставила все попытки, как только он прижал ее к себе.
Медленно и осторожно он повлек ее к постели. И опять заговорил:
– И когда я веду тебя к постели, и мы идем… как сейчас… словно один человек… не разделенные ничем…
– Нет! – крикнула она, отчаянно вырываясь.
Он отпустил ее, пораженный силой сопротивления.
– Когда ты ведешь меня к постели, – с рыданиями произнесла она, – то мы не одно целое. Нас даже не двое, потому что между нами находится твой отец. Он здесь всегда…
Саймон опять ощутил беспомощность. Что еще может он сказать? Что сделать?
Она продолжила немного спокойнее, понизив голос:
– Ты можешь, глядя мне в глаза, честно признать, что, когда отрываешься от меня… от моего тела… и изливаешь на пол то, что должен отдать мне… что в эти минуты думаешь обо мне?
Он не ответил. Она печально покачала головой и сказала:
– Не можешь.
Дафна отступила еще дальше от него, от постели. Однако она знала: если он захочет, то сумеет сломить ее сопротивление. Ибо она сама хочет этого. И тогда завтра она возненавидит его. И еще больше саму себя.
Они стояли, разделенные стеной молчания, в тихой полутемной комнате. На лице Саймона еще видны были следы гнева, обиды, крайнего удивления – смесь самых разных чувств, но Дафне казалось, что постепенно их начинает вытеснять простое замешательство.
– Я думаю, – мягко сказала она, – лучше, если ты сейчас уйдешь.
Он растерялся.
– Ты моя жена.
Она промолчала.
– Я на законных основаниях владею тобой.
Ей подумалось, что он сам с трудом выговорил эту фразу: от неуверенности, от бессилия.
– Что ж, это верно, – согласилась она.
В одно мгновение он преодолел расстояние между ними и, обняв ее, прошептал:
– Я могу сделать так, что ты захочешь меня.
– Знаю.
Снова в его голосе возобладало раздражение:
– И даже если не смогу сделать этого, ты все равно принадлежишь мне. Я вправе применить силу и остаться тут.
Усталым, отрешенным голосом она произнесла:
– И это я знаю. Но ты так не поступишь.
Он знал, что она права, и потому заставил себя оторваться от нее и быстро вышел из комнаты.