Глава 20
Самый блистательный брачный союз сезона, каким его считали в обществе, обернулся провалом! Увы!.. Герцогиня Гастингс (бывшая мисс Бриджертон) около двух месяцев назад вернулась в Лондон, и ваш автор, как ни старался, не мог обнаружить никаких следов ее вельможного супруга не только в столице, но и в Клайвдоне, куда молодожены отправились после свадебного торжества.
Пролить свет на местонахождение его светлости могла бы молодая супруга, однако она тщательно избегает общества за исключением членов своей большой и, к счастью, дружной семьи.
Ваш автор, как ни прискорбно это сообщить, впервые должен признать свое поражение. Взаимоотношения герцогской четы остаются для него загадкой. А казалось, они так любили друг друга… Ах, все проходит, как некогда сказал царь Соломон.
Поездка в Лондон заняла два дня – ровно вдвое больше, чем хотелось Саймону оставаться наедине со своими мыслями. Он взял в дорогу несколько книг, но не продвинулся в чтении дальше двух страниц.
А мысли были заняты одним – Дафной. Это были тяжелые думы. Но еще труднее было вообразить себя отцом.
По прибытии в Лондон он отправился прямо в дом Бриджертонов, несмотря на раннее утро. Уставший, в дорожном платье, он был полон решимости немедленно встретиться с Дафной и высказать ей все, что накопилось в его душе.
Однако в доме Бриджертонов Дафны не оказалось.
– Что вы имеете в виду, – обрушил он свой гнев на невинного дворецкого, – когда говорите, что моей жены здесь нет?
Слуга с достоинством ответил, что имеет в виду всего-навсего то, что сказал: ее светлости нет в этом доме.
– Но в письме она сообщила, что перебралась в Лондон. – Саймон сунул руку в карман, намереваясь предъявить бумагу, однако тут же раздумал и проворчал: – Где же, черт возьми, прикажете ее искать?
Все тем же бесстрастным тоном дворецкий ответствовал:
– Насколько мне известно, милорд, вы можете найти ее в доме герцога Гастингса.
– Вы уверены? – спросил Саймон, совершенно не ожидавший от Дафны такого решения.
– Абсолютно уверен, ваша светлость. Ведь мисс Дафна вышла замуж за вас, не правда ли?
С дворецким трудно было поспорить. Да Саймон и не собирался дискутировать со слугой, в тоне которого сквозила явная ирония. Уж не у него ли научилась Дафна своей излюбленной манере общения?
Коротко кивнув, Саймон рывком развернулся на каблуках и вышел из дома. Какой глупец! Почему он не сообразил сразу: Дафна остановилась в городском доме своего законного супруга и, значит, вовсе не бежала от него. А повидать собственную семью – ее полное право. Потому она и оставила Клайвдон.
Он сел в карету и, когда она тронулась, пожалел, что не пошел пешком: его дом находился по другую сторону той же Гросвенор-сквер и он добрался бы туда гораздо быстрее, срезав путь.
Но и этого не потребовалось бы. Супруги не оказалось и в этом доме. Дворецкий Джеффриз доложил, что герцогиня отправилась на верховую прогулку, и Саймон почувствовал острое желание задушить обоих дворецких, словно сговорившихся спрятать от него Дафну.
– Верхом? – насторожился Саймон.
– Да, ваша светлость, – подтвердил слуга, несколько обескураженный острой реакцией хозяина на такую невинную прихоть супруги. – На лошади, – добавил он, чтобы окончательно расставить точки.
– Куда? – с той же тревогой спросил Саймон.
– Полагаю, в Гайд-парк, ваша светлость. Как обычно.
Саймон не мог успокоиться: какое легкомыслие, беззаботность! Ведь беременность не допускает верховых прогулок.
– Распорядитесь оседлать для меня лошадь, Джеффриз!
– Любую, сэр?
– Самую быструю! Только не мешкайте… А, ладно, Джеффриз, я сам займусь этим, – сказал он и выскочил из дома.
На полпути к конюшне его охватило еще большее беспокойство, и он сменил быстрый шаг на бег.
Дафна прогуливалась по утреннему парку, стараясь забыть хоть на короткое время обо всех невзгодах.
Конечно, сидеть в дамском седле совсем не то, что в настоящем, мужском, для которого она еще недавно одалживала бриджи у Колина, и отчаянная кавалькада Бриджентонов носилась по лесным и полевым дорогам близ Лондона. Благовоспитанную родительницу повергал в шок вид старшей дочери после этих прогулок – запыленная, забрызганная дорожной грязью, порой с исцарапанным ветвями лицом. Но Дафна была неисправима. Она любила быструю езду и часто рисковала. Особенно в сопровождении верных телохранителей – трех братьев.
Однако в городе, да еще в статусе замужней дамы, она не могла себе позволить такой вольности. Впрочем, порой, если всадница выезжала на прогулку рано, когда аристократы еще нежились в постели, она устраивалась в седле, как ей удобно, пришпоривала лошадь и отводила душу в стремительном галопе. Так было и сейчас, в дальнем краю Гайд-парка, где ветер трепал ей волосы и вызывал слезы на глазах… А главное, помогал, пускай ненадолго, освободиться от тяжелых раздумий.
Дафна давно оторвалась от сопровождавшего ее конюха, пропустив мимо ушей его тщетный призыв остановиться. Ладно, потом извинится перед ним.
А сейчас ей необходимо побыть одной. И скакать, обгоняя ветер. И останавливаться где и когда захочет, и чтобы никто не наблюдал за ней, не читал мысли на ее лице.
Дафна замедлила бег лошади, въехав в заросли деревьев и кустарников. Затем вовсе остановилась, глубоко вдохнула запахи ранней осени и закрыла глаза, прислушиваясь к щебету птиц, к шелесту листвы…
Но вот в эти звуки вмешались другие, посторонние. Она открыла глаза, нахмурилась. Какой-то всадник показался вдали. Он приближался.
Ей совсем не хотелось его общества, она ни с кем не намерена была делить свои мысли и сердечную боль, а также мимолетную радость от соприкосновения с природой. Однако всадник, как видно, заметил ее и решил непременно приблизиться. Какие у него намерения?
Дафна снова тронула лошадь, пустила легкой рысью, потом резко свернула влево и, оглянувшись, убедилась, что незнакомец как приклеенный следует за ней. Ей сделалось немного не по себе. Вокруг – ни души. А вдруг это преступник? Грабитель? Маньяк? Пускай даже просто пьяный гуляка…
Да ведь это ее конюх! Слава богу. Она вспомнила, что в доме Гастингса они все носят красные ливреи… Кажется, у этого всадника красная… Или нет?.. Все равно нужно поскорее к нему подъехать. Теперь она уже всерьез опасалась нежелательной встречи в столь ранний час.
Дафна что есть силы пришпорила лошадь, направив ее сквозь заросли прямо к тому человеку…
Удар!..
Она налетела на большую ветку и сначала почувствовала, что ей не хватает воздуха, словно кто-то сдавил горло, а потом поняла, что падает…
Еще один удар – и она лежит на плотном ковре из осенних листьев, смягчивших падение. Но боль, сильная боль пронзает все тело. И трудно дышать. Ох как трудно дышать!
– Дафна!
Что это? Чей это голос?
Она слышит: кто-то соскакивает с коня, направляется к ней. Шорох опавших листьев становится все громче.
– Дафна!
– Саймон? – прошептала она, не веря своим ушам и глазам.
Почему он здесь? Как сюда попал?.. Но какое это имеет значение, если он рядом, если наклоняется к ней, и ей уже легче дышать, и воздух почти свободно наполняет легкие.
Она ощущает его руки на своем теле.
– Больно? – спрашивает он. – Скажи, где болит?
– Везде, – отвечает она и с облегчением закрывает глаза.
Он легко касается ее век.
– Открой глаза, – тихо говорит он. – Открой и посмотри на меня. Ты четко видишь мое лицо? Оно не в тумане?
Она качает головой.
– Я не могу. Все плывет.
– Ты можешь, – настойчиво сказал он. – Сейчас успокоишься, и все станет на свои места. У тебя легкий шок от неожиданного удара. Расслабься и медленно раскрой глаза. Смотри прямо на меня…
Она повиновалась. Не могла сопротивляться – таким убедительным, трепетным был его голос. И она отчетливо увидела его лицо – оно было под стать голосу: тоже встревоженное и молящее. А взгляд проникал в самое сердце.
– Хорошо… все хорошо, – уговаривал ее Саймон. – Здесь больно?.. А здесь?.. Ты легко отделалась, дорогая… А…
Кровь отхлынула у него от лица – он вспомнил… А как же ребенок? Тот, которого еще нет, но который должен появиться. Его ребенок… Их ребенок… Как же он? Что будет с ним?
– Дафна, – сказал он, стараясь придать уверенности голосу, – тебе лучше? Ответь.
Она кивнула.
– Боль улеглась, Дафна?
– Почти. Мне намного лучше. И дышу я свободно.
– Ты уверена?
Ответом был легкий кивок.
– Слава богу, – тихо вымолвил он, но гнев его скоро вернулся.
«Что же ты сделала? – чуть не вскричал он. – Как ты могла так поступить?»
Саймон, взяв себя в руки, негромко слово в слово повторил эти слова вслух. Дафна безмолвно посмотрела на него расширившимися глазами. Ее молчание вывело его из себя, и он закричал:
– Какого черта ты отправилась в парк одна? И зачем пустила лошадь галопом по такой дороге? Между деревьями? – Он перевел дыхание и произнес уже значительно тише: – И вообще, во имя всех святых, зачем ты села на лошадь, когда тебе…
– Всего лишь хотела прогуляться, – ответила она беззаботно, и он снова сорвался:
– Ты хоть подумала о нашем ребенке, любезная? Или матушка тебе не втолковала, что во время беременности…
– Саймон… – прервала она его слабым голосом.
– Не Саймон, а ты должна знать, как следует себя вести в твоем положении!
– Не могу понять твоего смятения! – промолвила она. – Ты же не хотел ребенка.
– Это верно, – согласился герцог. – Но уж коли он зачат, я не позволю тебе убить его.
– Нет причин для беспокойства, – проговорила она, кусая губы. – Мое чрево пусто.
– Как?.. Да объясни же ты, что произошло!
Дафна отвела глаза.
– Оказалось, что… Я только на днях поняла…
– Говори яснее!
– Чего уж яснее? Беременность оказалась ложной.
– Ты… – Он снова задохнулся, сам не понимая от чего: от ярости, от беспокойства, от разочарования. – Ты солгала мне в своей записке?
– Нет! – Она приподнялась с земли и села. – Нет, я никогда и ни в чем тебе не лгала! Клянусь! Я думала… была уверена, что это произошло. Но… – Ее глаза наполнились слезами, Дафна подавила рыдания и, подтянув колени, уткнулась в них лицом.
В таком отчаянии Саймон не видел ее никогда. Он беспомощно смотрел на жалкую фигурку и чувствовал, что вольно или невольно стал виновником ее горя.
– Что же случилось, Дафф? – тихо спросил он.
Она подняла голову.
– Не знаю… Быть может, я так… так безумно хотела этого, что приняла желаемое за действительное. И я была так счастлива… – Она снова подавила рвущиеся рыдания. – А недавно… я убедилась в обратном…
Он погладил ее волосы.
– Я разделяю твои чувства, Дафна.
Она отстранилась.
– Я не верю тебе. Ты никогда не хотел ребенка и не можешь о нем сожалеть. – Она горько рассмеялась: – Господи, я говорю так, будто он существовал. Словно он был плодом моего чрева, а не разгулявшегося воображения, – ее голос опять дрогнул, – моих призрачных надежд.
Он опустился на землю рядом с женой.
– Твое отчаяние убивает меня, Дафф, – сказал он.
Она скользнула взглядом по его лицу, словно желая удостовериться в истинности этих слов и чувств.
– Чего же еще ты мог ожидать от меня, Саймон?
– Я… я… – Он испугался, что язык вновь не повинуется ему, но, к своему удивлению и облегчению, свободно произнес те слова, которые не выходили у него из головы все это время, что он провел в добровольной ссылке в Уилтшире: – Я хочу, чтобы ты снова была со мной.
Дафна ничего не ответила. Саймон мысленно молил ее вымолвить хоть что-нибудь, однако она не говорила ни слова. Он понимал, что должен взять инициативу на себя, но страх нового приступа словно парализовал его.
– В ту ночь, – заставил он себя произнести первые слова, – когда мы… Я потерял контроль над собой. Утратил дар речи… Мне стало страшно. – Саймон прикрыл глаза, ему показалось, что его рот деревенеет. После нескольких прерывистых вдохов он продолжил: – Я возненавидел себя за это… За свою немощь. Свою слабость.
Не поднимая глаз, Дафна спросила:
– Поэтому ты умчался, забыв попрощаться?
– Да, – хрипло выговорил он.
– Не из-за того… что я… Не из-за меня?
Их взгляды встретились.
– Я был зол не на тебя за твое своеволие, – сказал он.
– Но уехал из Клайвдона и оставил меня не по этой причине?
После короткого молчания он сказал:
– Нет, Дафна, совсем не по этой…
Она снова опустила голову, обдумывая слова супруга. Ей хотелось верить ему, верить, что в ту роковую ночь им руководил не гнев на нее, а лишь мучительный страх, что вернулся его детский недуг, и боязнь обнаружить его перед ней, своей женой.
– Ты опасался вызвать мое презрение? – ужаснулась она. – Неужели ты мог такое предположить?
– Я сам чувствовал себя униженным, – с горячностью ответил он, – это возвращало меня в те страшные годы, когда отец считал своего сына дебилом.
Дафна кивнула. Конечно, она понимает его, упрямого, гордого, отверженного отцом, а значит, и всем обществом; понимает его постоянный страх, что болезнь вернется; страх, который, видимо, преследовал его и в последующие годы – в школе, в университете. Не зря же он на шесть лет уехал из Англии. То же чувство заставило его и сейчас провести эти два месяца затворником в Уилтшире.
Дафна коснулась его руки.
– Ты давно уже не тот мальчик, которого мог унизить жестокий и высокомерный родитель.
– Да, знаю.
Он старательно отводил взгляд.
– Саймон, посмотри мне в глаза… – И когда он сделал это, повторила: – Ты не тот, а совсем другой.
– Я знаю, – ответил он с легкой досадой.
– Знаешь, но не вполне уверен.
Она начинала его бесить!
– Дафна, я же говорю, что я з-з…
– Тише. – Она ласково провела рукой по его щеке. – Тебе следует понять, что все это – в далеком прошлом. Ты другой… И с тобой я… твоя жена.
– Но я не могу…
– Можешь. И для этого должен раз и навсегда выйти из-под этого гипноза… Сбросить гнет отца и все, что с ним связано. Запретить ему диктовать тебе чувства и поступки. – Она положила руку на колено Саймона: ей нужно было ощутить взаимосвязь с ним, с его телом. С душой. Ведь если она потеряет его сейчас, то уже никогда не найдет. – Не думал ли ты, Саймон, что как раз истинная семья могла бы помочь избавиться от твоего наваждения – от жажды мести, от невыносимого гнета воспоминаний? Настоящая семья, в которой дети…
– Если он получит внука, – чуть слышно произнес Саймон, – это будет означать его победу.
– Это будет означать твою победу, Саймон… Нашу победу… И не он получит ребенка, а мы…
Саймон промолчал. Дафна ощутила его дрожь.
– Допускаю, ты не хочешь иметь детей… С этим можно спорить, но это – твое решение. Но если ты лишаешь себя счастья отцовства в результате ненависти к другому человеку… мертвому… то, прости меня, это просто трусость. – Она почувствовала, как Саймон весь напрягся, была готова к тому, что он сейчас взорвется и выплеснет на нее негодование, злобу, но продолжила говорить тихим ровным голосом: – Ты должен… обязан жить своей собственной жизнью, оставив в прошлом покойного отца и все плохое, связанное с ним. Иначе существовать невозможно. Той жизни больше нет. Наступила новая…
Саймон покачал головой. Она испугалась, увидев его глаза, – в них застыли отчаяние и безысходность.
– Тебе не понять… – с трудом выговорил он. – Я с детства нахожусь во власти этого чувства… я сроднился с ним… Отмщение… ненависть… С их помощью я превозмог дефект речи… если превозмог… С их помощью стал учиться… достиг каких-то успехов…
– Нет! – прервала его Дафна. – Нет, Саймон! Только благодаря себе. Самому себе! Поверь мне… Я уже неплохо знаю тебя… твой ум, способности, независимость взглядов… И уверена: даже если бы отец любил тебя и не подвергал унижению, ты все равно вырос бы точно таким, какой есть… каким сам себя сделал…
Он опять покачал головой и собрался возразить, но она сжала ему руку, умоляя молчать.
После продолжительной паузы, когда ей уже показалось, что ее усилия были тщетны, раздался его шепот, прозвучавший для нее как громкий крик:
– Я так мечтаю о счастье.
– Ты будешь счастливым! – воскликнула она, крепко обнимая его. – Поверь мне, будешь!