Глава 10. О свадебных пирогах и незваных гостях

Три недели пролетели как один день. Серьёзно, я даже не заметила, как осень перевалила за середину, а деревья за стенами замка окончательно сбросили листву. Всё это время я жила в режиме, который мои бывшие клиентки из фитнес-клуба назвали бы «адская многозадачность».

Расписание было таким: подъём на рассвете, утренняя тренировка с рыцарями, завтрак на бегу, пекарня (мы с Тимом осваивали свадебный торт — точнее, его средневековый аналог), обед, снова тренировка — теперь уже индивидуальная для Гилберта, который хотел быть в идеальной форме к свадьбе, — потом работа с Изабель (мы вместе шили ей платье, потому что местные портнихи, по её словам, «ничего не понимают в современной моде»), ужин и планёрка с герцогом. И так каждый день.

Я похудела на три килограмма, но мышцы на руках стали рельефными, а выносливость выросла настолько, что я могла подняться на крепостную стену бегом и не запыхаться. Марта говорила, что я «стала похожа на амазонку», а сэр Бертран — что я «могла бы побить половину его отряда». Я не проверяла, но было приятно.

Свадьба Гилберта и Изабель была назначена на последний день октября — канун Дня всех святых. Дата, надо сказать, спорная: местные суеверные кумушки шептались, что в такое время играть свадьбу — к беде. Но Изабель настояла. Она вообще после помолвки расцвела и превратилась из запуганной племянницы в решительную молодую женщину, которая точно знает, чего хочет.

— В канун Дня всех святых граница между мирами истончается, — объяснила она мне, когда мы сидели в моих покоях и подшивали подол свадебного платья. — Души предков смогут увидеть нас и благословить. Я хочу, чтобы родители знали: я счастлива.

— Красиво звучит, — согласилась я, вдевая нитку в иголку. — Только отцу Бенедикту не говори про истончение границ. Он и так считает меня одержимой, а тут ещё и невеста про духов болтает. Не ровен час — обеих экзорцизму подвергнет.

Изабель прыснула.

— Вы его так боитесь?

— Я не боюсь, — я усмехнулась. — Я соблюдаю технику безопасности. Держусь от него подальше, не приседаю в его присутствии и не упоминаю закваску. Пока работает.

Кстати, об отце Бенедикте. За эти три недели он заметно притих. Видимо, понял, что после разоблачения Освальда и королевского указа против Корвинского его влияние на герцога резко уменьшилось. Но я всё равно ловила на себе его взгляды — колючие, испытующие, полные плохо скрытой неприязни. Он явно ждал момента, когда я оступлюсь. И я не собиралась доставлять ему такое удовольствие.

Зато барон Грейвз после памятного визита в замок стал тише воды ниже травы. Он прислал племяннице три сундука с приданым, официальное благословение (написанное таким сухим языком, что больше походило на торговый договор) и извинения, что не сможет присутствовать на свадьбе лично — мол, здоровье не позволяет. Мы все понимали, что здоровье тут ни при чём: барон просто боялся новой встречи с герцогом, который так ловко загнал его в угол.

— Оно и к лучшему, — сказала Изабель, прочитав письмо дяди. — Без него будет спокойнее.

— А как же «благословение рода» и всё такое? — спросила я. — Ты не переживаешь?

— Мой род — это я, — твёрдо ответила она. — И Гилберт. И, если честно, вы тоже. Вы столько для нас сделали, леди Валери, что стали мне почти сестрой.

Я обняла её — осторожно, чтобы не помять платье, — и почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Вот так, оказывается, и создаются семьи в средневековье: не по крови, а по сердцу.

За три дня до свадьбы в замке начался форменный дурдом. Я бы сказала «предсвадебный переполох», но это было бы слишком мягко. Марта носилась по коридорам с охапками цветов, которые должны были украсить главный зал. Тим и его команда (куда я мобилизовала всех свободных поварят) сутками торчали на кухне, выпекая пробные версии свадебного пирога. Рыцари репетировали почётный караул и постоянно путались — кому где стоять, в какой момент салютовать мечами и можно ли улыбаться или «положено быть суровыми».

Гилберт ходил бледный и потерянный. Я застала его на плацу за день до свадьбы — он в одиночестве рубил манекен, хотя никакой тренировки не было.

— Капитан, — окликнула я, — вы чего? Завтра важный день, а вы меч тупите.

Он обернулся, и я увидела, что у него дрожат руки.

— Леди Валери, — сказал он, опуская меч, — я боюсь.

— Чего? — я подошла ближе. — Корвинского? Мятежа? Барона?

— Нет. Я боюсь, что не буду достоин её. Она — аристократка, пусть и обедневшая. А я… я же простолюдин. Мой отец был кузнецом, мать — дояркой. Я научился держать меч, читать и писать, но внутри я всё тот же мальчишка из деревни. Вдруг она однажды поймёт, что совершила ошибку?

Я села на скамью и похлопала рядом с собой. Гилберт неловко опустился на край.

— Знаете, капитан, — сказала я задумчиво, — в книгах, которые я читала, часто пишут о том, что настоящее благородство — не в титуле. А в поступках. В том, как человек относится к другим. Вы помните котёнка, которого спасли с дерева?

— Вы знаете эту историю? — он удивлённо вскинул брови.

— Мне Изабель рассказала. В мельчайших подробностях. Она говорила об этом с таким восторгом, что я сразу поняла: она влюбилась не в капитана стражи. Она влюбилась в человека, который полез на дерево в полном доспехе, потому что «любая жизнь важна». И если это не благородство, то я вообще ничего не понимаю в людях.

Гилберт долго молчал. Потом его плечи расслабились, а на лице появилась слабая улыбка.

— Вы умеете успокаивать, леди Валери.

— Это профессиональное, — усмехнулась я. — Я много лет успокаивала людей, которые думали, что не смогут сделать пятое отжимание. А тут — целый капитан. Справиться было нетрудно.

День свадьбы выдался солнечным и ясным — невероятная удача для конца октября. Замок преобразился. Главный зал украсили гирляндами из сухих цветов и веток омелы (Марта где-то раздобыла, я даже спрашивать не стала, где именно). В камине пылал огонь, на столах красовались блюда, которые мы с Тимом готовили последние три дня: жареные перепела, запечённая форель, пироги с мясом и грибами, сырные лепёшки, яблоки в карамели и, разумеется, свадебный пирог.

Пирог, кстати, вышел на славу. Четыре яруса, пропитанные мёдом и орехами, покрытые белой глазурью из взбитых яичных белков и сахара. Сверху мы водрузили фигурки жениха и невесты, вылепленные из марципана (Тим проявил недюжинный скульптурный талант, хотя невеста немного косила, а жених смахивал на медведя).

Изабель была ослепительна. Платье цвета слоновой кости, расшитое речным жемчугом, струилось до самого пола. Волосы, заплетённые в сложную причёску, украшал венок из белых роз — последних в этом сезоне, выращенных специально для неё в оранжерее замка. Она шла к алтарю, и по рядам гостей прокатывался восхищённый шёпот.

Гилберт, облачённый в парадный дублет цветов дома Эшфорд (тёмно-синий с серебром), стоял у алтаря и смотрел на невесту так, будто видел чудо. И, честно говоря, так оно и было. Чудо любви, преодолевшей сословные барьеры, интриги барона и угрозу войны.

Церемонию проводил отец Бенедикт. Вот уж чего я не ожидала, так это того, что он согласится венчать «простолюдина и аристократку». Но герцог настоял, и священнику пришлось подчиниться. Впрочем, он произносил слова обряда сухо и отстранённо, будто делал одолжение. Я стояла в первом ряду и молилась про себя, чтобы он не ляпнул чего-нибудь вроде «и да очистит Господь этот союз от скверны». Но обошлось.

Когда Гилберт и Изабель обменялись клятвами и надели друг другу кольца (простые серебряные ободки — никакой роскоши, только искренность), по залу прокатился гром аплодисментов. Сэр Бертран так хлопал, что чуть не обрушил ближайший стол с закусками. Сэр Эдмунд свистел, как мальчишка. Марта рыдала в три ручья, уткнувшись в мой рукав.

Я перевела взгляд на герцога. Он стоял чуть поодаль, на возвышении, и наблюдал за происходящим со своим обычным непроницаемым выражением лица. Но когда наши взгляды встретились, он едва заметно кивнул — и я поняла, что он тоже доволен. Может быть, даже счастлив. Насколько вообще может быть счастлив человек, привыкший скрывать эмоции.

Пир начался сразу после церемонии и продлился до вечера. Яблоку негде было упасть: рыцари, слуги, гости из окрестных деревень — все смешались в общем веселье. Играли музыканты, нанятые герцогом специально для этого случая, и их виолы и лютни наполняли зал мелодиями, под которые ноги сами шли в пляс.

Я, пользуясь случаем, станцевала с сэром Бертраном (он оказался на удивление лёгок на ногу для своего возраста), с сэром Эдмундом (он всю дорогу наступал мне на подол и извинялся) и с Тимом, который вырвался с кухни на полчаса и сиял как начищенный медный таз.

— Леди Валери, — прошептал он, когда мы кружились в танце, — я хочу стать главным пекарем замка. Не просто поварёнком, а настоящим мастером.

— Станешь, — пообещала я. — У тебя талант. Ещё пара лет — и ты будешь печь такие круассаны, что сам король закажет партию к своему столу.

Тим зарделся и наступил мне на ногу, но я сделала вид, что не заметила.

Кульминацией вечера стала раздача свадебного пирога. Мы с Мартой торжественно выкатили его на специальной тележке (Тим сколотил её из досок и покрасил в белый цвет), и гости ахнули. Четыре яруса, сияющие глазурью! Марципановые жених и невеста! Это был триумф.

Изабель и Гилберт вместе разрезали пирог — точнее, отломили по кусочку от верхнего яруса, потому что ножей такого размера у нас не было. Гилберт осторожно поднёс кусочек к губам жены, и она, смеясь, откусила. Потом настала её очередь кормить его. Он поймал её руку и поцеловал пальцы — жест такой интимный и нежный, что даже видавшие виды кумушки растроганно завздыхали.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Вот ради чего всё это было. Ради этого момента, когда двое людей смотрят друг на друга и не видят никого вокруг.

Но, как выяснилось, не все разделяли нашу радость.

Когда пир был в самом разгаре и гости уже изрядно навеселе, в зал вдруг вошёл часовой. Вид у него был взволнованный, и он сразу направился к герцогу.

— Ваша светлость, — услышала я обрывок разговора, — у ворот всадник. Один. Без оружия. Под белым флагом.

— Кто такой? — нахмурился Эшфорд.

— Говорит, что посланник герцога Корвинского. Просит аудиенции. Срочно.

В зале мгновенно стало тихо. Музыканты, почуяв неладное, перестали играть. Гилберт напрягся, инстинктивно положив руку на пояс, где обычно висел меч (сейчас, по случаю свадьбы, оружия при нём не было).

— Сегодня праздник, — холодно произнёс герцог. — Пусть ждёт до завтра.

— Он говорит, что дело не терпит отлагательств, — часовой нервно переминался с ноги на ногу. — И что у него послание лично от Корвинского.

Эшфорд переглянулся с Гилбертом. Потом его взгляд нашёл меня.

— Леди Валери, — позвал он. — Подойдите.

Я пробралась сквозь расступившуюся толпу и встала рядом с герцогом.

— Ваше мнение? — тихо спросил он.

— Принять, — ответила я, подумав секунду. — Если он под белым флагом и без оружия, значит, Корвинский хочет говорить. А не нападать. Лучше выслушать сейчас, чем гадать всю ночь, что у него на уме.

— Согласен, — кивнул герцог. — Проводите посланника в мой кабинет. Я приду через минуту. И, — он повысил голос, обращаясь к гостям, — праздник продолжается! Не дадим какому-то мятежнику испортить нашу свадьбу.

Музыканты неуверенно заиграли снова. Гости, поколебавшись, вернулись к столам и кубкам. Но атмосфера уже была нарушена. Я видела, как Изабель тревожно смотрит на Гилберта, как сэр Бертран хмурится, нервно теребя бороду, как Марта прижимает руки к груди.

Я последовала за герцогом.

— Ты куда? — он обернулся на ходу.

— С вами, — коротко ответила я. — Вы сами назначили меня советником. Вот я и буду советовать.

— Это может быть опасно.

— Всё может быть опасно, — я пожала плечами. — Даже круассаны, если подавиться. Идёмте.

В кабинете горели свечи. Посланник Корвинского стоял посреди комнаты — сухощавый человек в дорожном плаще, забрызганном грязью. Лицо его было бледным, осунувшимся, а глаза — красными от усталости. Он явно скакал без отдыха.

— Ваша светлость, — он поклонился герцогу, — меня зовут сэр Ламберт. Я привёз послание от моего господина, герцога Корвинского.

— Говорите, — Эшфорд опустился в кресло и жестом предложил мне сесть рядом. Я села, стараясь выглядеть как можно более невозмутимой.

— Мой господин знает, что король объявил его мятежником, — начал сэр Ламберт, и его голос дрогнул. — Он понимает, что война неизбежна. Но он не хочет крови. Он предлагает… перемирие.

— Перемирие? — герцог приподнял бровь. — На каких условиях?

— Герцог Корвинский отказывается от всех претензий на земли Эшфорда. Он распускает половину своей армии. Он обязуется выплатить компенсацию семьям тех, кто пострадал от его действий. Взамен… — посланник запнулся, — взамен он просит сохранить ему жизнь и оставить родовой замок. Без армии, без права вести войны, но с правом доживать свои дни в родовом гнезде.

— И всё? — герцог недоверчиво прищурился. — Корвинский, который годами интриговал против меня, который подкупал моих людей, который готовил вторжение — и вдруг готов сдаться?

— Он стар, — тихо сказал сэр Ламберт. — И болен. Врачи говорят, что ему осталось не больше года. Он хочет умереть в своём замке, а не на эшафоте. Он понимает, что проиграл. И он просит милости.

В кабинете повисла тишина. Я смотрела на посланника и пыталась понять: врёт он или нет? С одной стороны, Корвинский действительно стар (Изабель упоминала, что ему за пятьдесят) и мог серьёзно заболеть. С другой — он опытный интриган и мог придумать эту историю, чтобы выиграть время.

— Что думаешь? — спросил герцог, глядя на меня.

— Я думаю, что это может быть правдой, — медленно ответила я. — Но проверить её не помешает. Если Корвинский действительно болен, это объясняет его отчаянные действия в последнее время. Человек, которому нечего терять, способен на многое. Но человек, который хочет умереть с миром, способен на уступки.

— А если это ловушка?

— Тогда нам нужно узнать об этом до того, как мы согласимся на его условия. Пошлите своего лекаря. Или нескольких. Пусть осмотрят Корвинского и подтвердят болезнь. Если он действительно умирает — мы можем проявить милосердие. Это покажет всем, что вы не тиран, а справедливый правитель.

Эшфорд долго смотрел на меня, потом перевёл взгляд на посланника.

— Передайте вашему господину, что я рассмотрю его предложение, — сказал он. — Но сначала — мои лекари должны подтвердить его состояние. Вы останетесь в замке как гарант переговоров. Если Корвинский обманет — вы умрёте первым.

Сэр Ламберт побледнел, но кивнул.

— Я согласен. Мой господин не обманывает.

Когда посланника увели, мы остались вдвоём.

— Ты снова удивила меня, Валери, — тихо сказал герцог. — Милосердие — это не то, чего я ожидал от тебя. Ты всегда казалась такой… воинственной.

— Милосердие и воинственность не исключают друг друга, — я улыбнулась. — Можно быть сильным и добрым одновременно. Это называется «адекватность».

— Адекватность, — повторил он, пробуя слово. — Ещё одно из твоих странных выражений.

— Однажды я составлю для вас словарь, — пообещала я.

Мы вернулись в зал. Гилберт и Изабель, завидев нас, бросились навстречу.

— Что случилось? — спросил капитан. — Это война?

— Возможно, мир, — ответил герцог. — Пока не уверен. Но не будем портить праздник. Завтра я всё расскажу. А сегодня — танцуйте. Это ваш день.

И они танцевали. И весь замок танцевал до утра, позабыв о тревогах. А я стояла в сторонке, смотрела на кружащиеся пары и думала о том, как странно устроена жизнь. Только что мы готовились к войне, а теперь, возможно, получим мир. Только что я была чужой в этом мире, а теперь у меня здесь друзья, дело и — кажется — семья.

Герцог подошёл и встал рядом.

— Ты не танцуешь? — спросил он.

— Устала, — честно призналась я. — Этот день был слишком долгим.

— Понимаю, — он помолчал. — Знаешь, я никогда не думал, что буду благодарен человеку, который заставил моих рыцарей приседать и печь какие-то круассаны. Но, кажется, я благодарен.

— Кажется? — я усмехнулась. — Это почти признание в любви, ваша светлость.

Он не ответил. Но уголок его рта дрогнул, и я поняла, что моя шутка попала в цель.

А где-то в углу зала Тим, дорвавшийся до танцев, кружил Марту, и её рыжие кудри развевались, как флаг. Сэр Бертран, изрядно навеселе, горланил балладу о рыцаре и драконе. Изабель и Гилберт целовались в алькове, не замечая никого вокруг.

Я смотрела на всё это и думала: какой бы ни была причина, по которой я здесь очутилась, — это того стоило. Даже если завтра случится что-то плохое. Даже если Корвинский обманет, а война всё-таки начнётся. Сегодня — сегодня был хороший день. И это главное.