Глава 30 · Лекарь и раненый

Я стояла во дворе, глядя на дверь, за которой скрылись герцог и его спутник, и только сейчас заметила, что руки у меня дрожат. Не от страха — от адреналина, который всё ещё бурлил в крови.

— Ваша светлость.

Бертран возник рядом бесшумно, как всегда.

— Лекарь уже идёт. Я распорядился насчёт горячей воды и чистых тряпок в покоях его светлости.

— Хорошо. — Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. — Я поднимусь к нему.

— Ваша светлость, может, не стоит? — Бертран помедлил. — Там его друг, лекарь… может быть, герцог не захочет…

— Я знаю, что он не захочет. — Я посмотрела на дворецкого. — Но я должна знать, насколько всё плохо. И что нам делать дальше.

Бертран кивнул и отступил. Я подобрала подол платья и почти побежала к главной лестнице.

В коридоре, ведущем к покоям герцога, уже толпились слуги. Кто-то нёс воду, кто-то — охапки чистого белья, кто-то просто стоял с растерянными лицами. При моём появлении они расступились, и я вошла в приоткрытую дверь.

Покои герцога я видела впервые после той генеральной уборки, когда заходила с Илзой. Тогда они поразили меня своей суровой красотой: тёмные дубовые панели, тяжёлые гобелены, огромный камин. Сейчас я почти не замечала обстановки — всё внимание было приковано к кровати под балдахином, на которой лежал герцог.

Он был без сознания. Льюис и Бертран уже стащили с него окровавленный камзол и теперь пытались разрезать рубаху, чтобы добраться до раны на плече. Рядом суетился старик в тёмном балахоне — видимо, лекарь Матиас, которого я мельком видела в замке, но никогда не говорила с ним.

— Осторожнее, — приговаривал лекарь, разворачивая свои инструменты на столике. — Дайте я посмотрю сначала.

Я подошла ближе. Герцог был бледен — не той аристократической бледностью, а землистой, мертвенной. Губы пересохли, потрескались, на лбу выступила испарина. Даже в забытьи он хмурился, и глубокие морщины пролегли между бровей.

— Ваша светлость, — Матиас обернулся ко мне, коротко кивнул и снова уставился на рану. — Не стойте в свете, заслоняете.

Я отступила к окну, но уходить не собиралась.

Лекарь работал быстро и умело, несмотря на дрожащие старческие руки. Он промыл рану каким-то резко пахнущим раствором — герцог дёрнулся, простонал, но не очнулся. Потом долго щупал рёбра, прикладывая ухо к груди, слушал дыхание.

— Глубокая рана, но чистая, — бормотал он себе под нос. — Кость не задета. Рёбра — три сломано, одно треснуло. Дышит тяжело, но лёгкие целы. — Он пощупал пульс, заглянул в зрачки. — Истощён до крайности. И… — он поднёс нос к губам герцога, принюхался. — Пил? Сильно пил?

— Пил, — глухо ответил Льюис. Он стоял у изголовья, бледный, с тёмными кругами под глазами. — Неделю почти ничего не ел, только пил. Воду, когда находили, и вино. Много вина.

— Варварский способ, — проворчал Матиас, но в голосе его не было осуждения. — Хотя… для раны, может, и к лучшему. Вино не давало загноиться. Но организм отравлен. Надо ставить клизмы, поить отварами, выводить яд.

— Делайте всё, что нужно, — сказала я.

Матиас покосился на меня, но спорить не стал. Принялся отдавать распоряжения Бертрану, который тут же исчез за дверью.

Я подошла к Льюису.

— Рассказывайте.

Он посмотрел на меня устало, но в глазах его мелькнуло что-то вроде уважения — или, может, просто облегчение, что есть с кем говорить.

— Я не думаю, что вам будет интересно — он посмотрел на меня озадаченно, но я не отводила взгляд — Мы были на задании короля и когда возвращались домой, то попали в засаду на перевале. Кто-то выдал наш маршрут. Дорога была узкая, сверху камни полетели, потом лучники. Мы отбивались, но нас отрезали от основного отряда. — Он провёл рукой по лицу, стирая пыль. — Лоренц дрался как одержимый. Он прикрывал нас, пока мы прорывались, и получил эту рану. Если бы не он, мы бы все там остались.

— А потом?

— Потом мы, с оставшимся отрядом, неделю блуждали по горам. Проводник погиб в первый же день, карты не было, тропы завалены. Лоренц потерял много крови, у него начался жар. Я думал, не доживём. — Льюис сжал челюсти. — Он пил, чтобы заглушить боль. Это было единственное, что у нас было. Вино из фляг убитых солдат. Он пил и не давал ране загноиться — сам прижигал её вином, когда мог. Я понимал, что это медленное самоубийство, но другого выхода не было.

— А потом?

— Потом мы встретили старого пастуха. Он знал тропы. Вывел нас к перевалу за два дня. Я дал ему всё, что у нас было — лошадь, оружие, деньги. Он спас нам жизнь.

Я слушала, и внутри всё сжималось. Герцог, который казался мне ледяным идолом, равнодушным ко всему, кроме своего долга, — этот человек прикрывал друзей, пока они прорывались. Этот человек пил вино, чтобы не умереть от заражения, и тащил себя через горы, истекая кровью.

— Господин Льюис, — тихо сказала я. — Идите поешьте и отдохните. Я побуду здесь.

— Герцогиня… — Он покачал головой. — Вам не обязательно.

— Я знаю. Но я останусь.

Льюис посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул и вышел.

Матиас тем временем закончил промывать рану и теперь накладывал швы. Я смотрела, как его игла входит в бледную кожу, как герцог дёргается во сне, глухо стонет. От него пахло вином, кровью и той особой, тяжёлой вонью долгой болезни, которую ни с чем не спутаешь.

— Выживет? — спросила я.

Матиас хмыкнул, не оборачиваясь.

— Если не помрёт от заражения, если лёгкие не откажут, если сердце выдержит… — Он закончил шов, откусил нитку. — Крепкий он. Молодой. Должен выжить. Но неделю-две будет как овощ.

— Я буду за ним ухаживать.

— Ухаживать буду я, — отрезал Матиас. — И одна из служанок, которую я выберу. Остальным здесь делать нечего. Особенно… — он покосился на меня, — женщинам, которые не его жена.

Я встретила его взгляд спокойно.

— Я его жена, Матиас. По документам, по закону и — по праву. Так что я останусь.

Лекарь хмыкнул, но спорить не стал. Собрал свои инструменты, буркнул что-то о том, что пришлёт отвары, и вышел.

Я осталась одна у постели герцога. Бертран принёс воды и таз, поставил у кровати, бесшумно удалился.

Я села на стул, стоявший у изголовья, и посмотрела на спящего. Во сне он казался моложе — морщины разгладились, лицо потеряло свою обычную суровость. Сейчас это был просто измученный, больной человек, которому нужна была помощь.

Я взяла тряпицу, смочила в холодной воде и осторожно вытерла ему лицо. Он вздрогнул, открыл глаза на секунду — мутные, ничего не видящие, — и снова провалился в забытьё.

— Тихо, — сказала я шепотом. — Ты дома. Всё хорошо.

Не знаю, слышал ли он. Но дыхание его стало чуть ровнее.

Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. В покоях было тихо, только потрескивал огонь в камине да слышалось тяжёлое дыхание раненого.

Завтра будет новый день. Новые заботы. Новая война.

Но сейчас, в этой тишине, я просто сидела рядом с человеком, который перестал быть для меня чужим. И это было странное, почти пугающее чувство.

Я поправила шаль на плечах и приготовилась ждать.