⭐ Глава 5. Момент "встречи"...

Рост

Как только на горизонте показались макушки крестов и памятников, я сбавил скорость и плавно вошёл в поворот. Под колёсами захрустел щебень.

Глаза запекло, в грудине спёрло так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть, но я с усилием протолкнул плотный ком подальше в горло и, до скрежета стиснув зубы, прокрался мимо старого заброшенного тока[1], окружённого длинными складскими ангарами – точнее, тем, что от них осталось.

Зрительно ухватив нужный ориентир – маленькую покосившуюся сторожку, взял левее и, протащившись ещё несколько метров, припарковался возле поваленной берёзы.

Я не спешил. Намеренно оттягивал момент «встречи».

Дёрнул ключ из замка зажигания, порылся в бардачке. Нащупав протеиновый батончик, рванул упаковку, запихнул снэк в рот и, практически не пережёвывая, проглотил.

По ходу, он был шоколадный…

Вскрыл ещё один, резко выдохнул и со злостью швырнул батончик обратно. Повернувшись назад, сгрёб охапку тёмно-бордовых роз и решительно выбрался из машины.

Дообеденное солнце ослепляло, и я сощурился, осматриваясь.

Ни души.

Ни единой живой души.

Под дыханием ветра слышался шорох листвы. Щебет птиц. Запах травы. Где-то далеко вдруг загрохотал проходящий поезд.

Со дня похорон я впервые на кладбище…

Прикрыв веки, сжал стебли в кулак, и острые шипы, вспоров кожу, разом вонзились в мою плоть, пуская тёплую кровь.

Не чувствуя боли, я широким шагом двинулся вперёд.

С каждым порывом ветра, с каждым новым поворотом между могилами моё сердце всё беспощаднее таранило рёбра.

Полгода…

Полгода, а я так и не сумел перешагнуть…

Мой мозг просто отказывался принимать такую реальность, как конечность жизни.

Чёрт подери, как же меня раздражало собственное бессилие перед этим! До озверения. До приступа бешенства.

Впереди замаячил массивный каменный памятник – такой же основательный, как и сам отец. На ватных ногах я добрёл до его могилы, чувствуя себя при этом настоящим воскресшим мертвецом.

Мерзкий холод лизнул внутренности, и я ощутил отвратительную пустоту. Тоска, хоть вой.

Чтобы переключиться, одеревенелой рукой опустил цветы на земляной холм и принялся вырывать из него искусственные цветы.

Отец ненавидел их.

Я выпрямился и, встав ближе к камню, всмотрелся в фотографию, сохранившую строгие черты лица, смелый соколиный взгляд, полностью соответствующие характеру их владельца.

Отец был тяжёлым человеком. Порой чрезмерно суровым. Неудивительно, что у них с матерью так и не вышло ничего путного. К таким людям сложно привыкнуть. А особым терпением наша мать никогда не отличалась. Свободолюбивая, она не признавала над собой никакой власти. С утра до ночи писала картины и, едва почувствовав, как отец сжимает на её шее незримый ошейник, тут же с истерикой рвалась с привязи, пускаясь во все тяжкие. Погружаясь в пучину удовольствий, она прогуливала всё, что зарабатывала сама, и то, что успевала прихватить из дома. Забывая обо всём на свете…

В том числе и о своих детях.

Как-то на одной из художественных выставок она познакомилась с известным немецким коллекционером и в погоне за лучшей жизнью отправилась с ним покорять Европу. Мне было десять, а Раде – три.

Не прошло и года, как она вернулась. По крайней мере, попыталась.

Правда, попытка с треском провалилась: отец не пустил её даже на порог дома. Заметив нашу мать во дворе, он настрого запретил нам с сестрой любое поползновение в её сторону и, решительно вышел на улицу, где жёстко выдворил бывшую жену за забор.

Мы тайком наблюдали за их недолгим разговором сквозь маленькое пыльное окошко чердака. По разгорячённым женским щекам текли слёзы. Мать то что-то тихонько объясняла отцу, обнимая себя за плечи, то кричала, порываясь обхватить его руками. Тот стоял, как неприступная крепость, грозно сложив руки на груди. Спина прямая, словно в неё загнали железный прут.

Прижав нос к грязному стеклу, Рада плакала навзрыд, чередуя хныканья с мольбой пустить её к мамочке. Я не смел ослушаться отца, поэтому крепко-крепко спеленал сестру её же кофтой и, притиснув к груди, неотрывно смотрел на мать. А у самого в ушах ревела кровь. Она заглушала почти все слова родителей, но кое-что мне всё-таки удавалось расслышать.

– Пожалуйста… Дети…

Переглянувшись, мы с сестрой затаили дыхание: хоть бы он смягчился и позволил матери жить вместе с нами!

– Вспомнила… Больше не приходи… – продолжал он рьяно защищать свою территорию.

– Мне не на что жить…

Ответ отца я не разобрал, но мать вдруг энергично закивала, размазывая рукой потёкшую по лицу тушь, и я безошибочно прочитал по её губам:

– Обещаю.

– Уходи. – Она послушно развернулась и зашагала прочь.

Несколько секунд отец не двигался, пристально смотря ей вслед. Похоже, он не ожидал от неё столь быстрой капитуляции. А может, колебался, боролся с собой, чтобы не рвануть за ней.

Рада громко всхлипнула, завозилась, вынуждая меня разомкнуть руки, и, круто повернувшись, уставилась на меня своими широко распахнутыми глазами.

В её взгляде медленно угасал огонёк надежды… Оставляя после себя не по-детски скорбный, немой укор и острейшую обиду, что до сих пор жгла наши с ней сердца.

Тогда, в силу возраста мы с сестрой мало что понимали. Но чуть позже осмыслили: отец не мог поступить иначе. Переступить через себя, отступить – не в его характере. Если он говорил, то за его словами неизменно следовали дела. За это его и уважали. Поэтому прислушивались.

Я гордился отцом. За его знания. За мужество, честность. За выдержку и абсолютное бесстрашие.

Вскинув руку, я протёр фотографию, выгравированную лазером на камне. Под глазами отца заблестели алые полосы, походившие на кровавые слёзы. Стерев их чистой ладонью, я опустил руку на памятник.

– Я скучаю, – щёки обожгло. – Прости, пап, – выдавил из себя, согнулся, словно на шее висел пудовый камень. – Я продал наш дом. – Помолчал и добавил: – И питов, пап. Оставил только Брута и Жасмин. Остальные теперь у Гривасов.

Внезапно, будто осуждая мой поступок, в кронах деревьев загалдели грачи, я запрокинул голову. Горластые птицы взметнулись с веток ввысь и закружили над кладбищем.

Глубоко вздохнув, снова встретился с отцом взглядом.

– Понимаю, ты против такого решения. И помню, чему ты нас учил: упорство рушит любые препоны. Но… я бы не справился с питомником. Без тебя – нет. – Нужно быть глупцом, чтобы не признать очевидного.– Ты знаешь.– Он знал. Ведь это была его жизнь, не моя.

Отчего же я чувствовал себя предателем? Какого чёрта изо дня в день терзался?

Кровь прилила к лицу, плечи опустились. Во рту появилась едкая горечь. Сглотнув, я часто задышал.

Разочарование и вина колючей проволокой расползались по венам. Раздирая меня изнутри. Провоцируя унизительно горбить свою спину.

Я сожалел... Дико сожалел о содеянном!

Но тогда, тем зимним вечером, смерть отца потрясла меня и опустошила до глубины души. Привычные вещи в жизненном пространстве исказились. Дом, собаки – всё неожиданно опостылело.

Я любил наших бойцов. Уважал и восхищался ими. Чемпионы! Одни из лучших матчевых собак в России! Сильные, неутомимые, сообразительные. Но когда отца не стало, их существование рядом со мной потеряло всякий смысл.

– Гривасы позаботятся о питах, – прохрипел. – Демид Андреевич дал слово. – Кадык дёрнулся в непроизвольном глотке. Меня душил стыд. За то, что жив. Полон сил. И так быстро сдался, даже не вступив в бой. Бросил дело всей жизни отца. Наотмашь рубанул и отсёк часть нашего с ним мира.

Самое отвратительное – этот ход не принёс мне облегчения – пустота не отступала. Днём я старался заполнить её хоть чем-то: общением с сестрой, работой, железом, сексом, а вечерами она опять обнажалась, и меня буквально топило в едучем одиночестве.

Я метался, злился, чувствуя себя в шкуре загнанного зверя. А по факту бежал как можно дальше от реалий.

– Прости. Я подвёл тебя… – меня оборвала вибрирующая в джинсах мобила.

Сунув ладонь в задний карман, я нащупал телефон, запутанный в женских трусиках, и не смог сдержать кривой усмешки. Перед глазами мелькнул образ девчонки, прижатой лицом к стене с выпяченной задницей, на нежной матовой коже которой виднелся едва заметный след от сорванного мной белья.

Отрава.

В паху заломило – не то от болезненных воспоминаний, не то от желания ощутить на своём члене её острый язычок, зализывающий место ушиба.

Я вытащу всё из этого неуклюжего Котёнка.

______________________________________

[1] Площадка с сооружениями, используемыми для хранения и обработки зерновых культур.