Глава 13

Гризельду Францевну Беккер за глаза называли Грызельдой, как меня просветила Оленька прямо перед уроком. И не только из-за подходящего имени. Резцы у неё заметно выступали, словно она принадлежала к клану крыс или других мелких грызунов. Фамилия у неё была не звериная, даже в переводе с немецкого, а поэтому если и принадлежала, то не оборачивалась, и такие замечательные зубы пропадали втуне. Говорила она по-русски правильно, но с акцентом, как мне показалось, нарочитым. Наверняка чтобы никто не усомнился в её профессиональной пригодности. Впрочем, русский она почти не использовала, предпочитала медленно и важно цедить слова на немецком. Медленно — чтобы мы все понимали, поскольку, как я успела заметить, отнюдь не все в классе знали язык даже на минимальном уровне. Важно — чтобы мы проникались величием преподаваемого предмета.

— Сегодня вы пишете короткое сочинение на тему «Осень в городе», — сразу после того, как мы уселись за парты, заявила она. — Да, фройляйн Аничкова, спрашивайте.

— Но мы же учили стихотворение, — с явным страданием в голосе сказала одноклассница, тянувшая перед этим руку с усердием младшеклассницы, которой недавно объяснили, как правильно задавать вопрос учителю.

Расстроена была не только она, но и почти весь класс: часть, выучившая стихотворение, рассчитывала его сегодня же сдать, пока не выветрилось из головы, заместившись чем-то другим, а часть, не выучившая оного, рассчитывала выучить прямо на уроке или рассказать с подсказками подруг, а не писать сочинение, перспектива получения положительных оценок по которому была не слишком высока. Я относилась к первым, поскольку предпочла поспать меньше, но стихотворение выучить. Плетение Шитова помогало в учёбе, но оно совершенно не помогало растягивать время, которого вчера Владимир Викентьевич мне почти не оставил на подготовку к занятиям. От упражнений по контролю магии он перешёл к несложным плетениям и гонял меня так, что, когда я вернулась в свою комнату, единственным желанием было упасть на кровать и тут же уснуть. Но увы, такой роскоши я себе позволить не могла, пришлось засесть за домашку, чтобы сегодня не иметь неприятностей.

— Фрау Крапивина хочет видеть объективную оценку ваших знаний, — заявила Грызельда, чуть мазнув по мне взглядом.

А если неприятностей не избежать, то хотя бы свести к минимуму.

— А стихотворение?

— Фройляйн, не вижу проблемы, сдадите на следующем уроке. Чем больше вы отвлекаете меня и класс, тем меньше времени остаётся на выполнение задания.

На Аничкову возмущённо зашикали, причём Строгова шиканьем не ограничилась, а ещё и выразительно покашляла. Глубоко так, со значением. Аничкова прониклась и больше ничего не стала узнавать. Грызельда оглядела класс, высоко подняв брови, словно заранее удивлялась, если кто-то вдруг решится что-то спросить. Подготовка оказалась нелишней.

— Да, фройляйн Яцкевич, — куда благосклоннее кивнула учительница. — Слушаю вас.

— Фрау Беккер, каков минимальный объём сочинения?

Тамара по-немецки говорила куда бойче Аничковой, наверняка этим и объяснялось хорошее отношение преподавательницы, в рейтинге предпочтений которой я болталась где-то глубоко внизу, как меня с сочувствием просветила Оленька перед уроком. Раньше-то у неё сказать никак не получалось, находились куда более важные темы для разговора. Впрочем, о сегодняшнем походе в кино я ей тоже не торопилась говорить, малодушно надеясь, что ей уже всё сказал брат.

— Два листа. Ещё вопросы?

И посмотрела на класс так, что если вопросы у кого и были, то сразу пропали. Все дружно открыли тетради, и если одни пока в них просто уставились, ища вдохновение, то другие уже застрочили: два листа, которые считались коротким сочинением, нужно чем-то заполнить. Оленька, вдохновенно грызя ручку, всматривалась на потолок, словно там вдруг зажглись магические письмена, позволяющие в короткий срок не только изучить немецкий в совершенстве, но и стимулировать писательскую деятельность.

— Фройляйн Седых, если вы перестанете глазеть на соседку, успеете что-нибудь написать, — тоном гитлеровца из СС обратилась ко мне учительница.

— Яволь, фрау Беккер, — невольно выдала я, вытянувшись в струнку, и уже потом задумалась, кто же такие гитлеровцы.

— Посмотрим, сохранится ли у вас такое же хорошее настроение к концу занятий, — прошипела учительница и демонстративно от меня отвернулась.

— Пиши хоть что-то, — ткнула меня локтем в бок Оленька. — Не дай боги, пустой лист сдашь.

Я вздохнула и начала выводить в тетради первые же пришедшие на ум слова: «Der Herbst ist eine großartige Jahreszeit». Почему-то было ужасно непривычно писать, не просто писать, а именно этой ручкой. Я никак не могла определиться с нажимом, рука уставала куда больше, чем должна была. И ещё появлялось убеждение, что раньше я писала чем-то другим. Но ведь вряд ли в гимназии разрешали писать карандашом? Отгоняя от себя неуместные мысли, я всячески пыталась сосредоточиться на сочинении, чтобы непременно найти подтверждение тому, что осень — это прекрасно.

— Фройляйн Седых, вам следовало бы внимательней относиться к урокам чистописания. С вашим отвратительным почерком вы ничего не добьётесь в жизни.

Учительница стояла около меня и с брезгливой физиономией смотрела на мою тетрадь. Причём, именно на тетрадь, а не на то, что в ней написано. Конечно, её чувства имели под собой основу: каким-то непостижимым образом я уже умудрилась испачкать чернилами край тетрадного листа, что отнюдь не пошло на пользу оформлению моего сочинения. Но ведь главное — содержание?

— Ценность мага определяется не тем, насколько он правильно и красиво пишет, фрау Беккер, — не удержалась я.

— Ваша ценность, фройляйн, как ни определяй, по всем пунктам стремится к нулю.

Аничкова угодливо хихикнула, повернувшись к нам, но фрау Беккер на неё так взглянула, что одноклассница вмиг очутилась в прежнем положении и застрочила в тетради, словно и не отвлекалась. Никогда раньше я не замечала, что спины так выразительны: у моей одноклассницы она одновременно олицетворяла трепет, уважение к учителю и прилежание. Идеальная ученица. Фрау же перевела взгляд на меня, не иначе как ожидая ответа. Я могла бы сказать, что моя ценность как мага намного выше ценности фрау Беккер как преподавателя, но это неминуемо привело бы к скандалу, а Николай вчера говорил о Похвальном листе за поведение, который после скандалов мне точно никто не даст. Поэтому я смолчала и кротко опустила глаза в тетрадь. Фрау постояла около меня самую малость, убедилась, что я не собираюсь спорить, и опять начала движение между рядов парт. Пыталась меня спровоцировать?

Не дождётесь! Я завела за ухо мешающую прядь и застрочила, старательно выводя каждую букву. Уж две странички текста про осень в городе я из себя выдавлю, особенно если писать покрупнее. Так и аккуратнее выходит. Сдала я тетрадь вовремя, даже раньше, чем часть моих одноклассниц. Оленька что-то торопливо дописывала, морща от напряжения лоб. Но и она наконец поставила точку, радостно улыбнулась и заторопилась к учительскому столу.

— Мне кажется, — доверительно сообщила она сразу, как мы вышли из класса, — что Грызельда сегодня особенно злая. Не выспалась, наверное. Она как не высыпается, всегда лютует, потому что мигрени. Поэтому и занятие сегодня не такое, как обычно. Обычно о сочинениях предупреждают, а не вот так вот.

Она возмущённо фыркнула и потрясла уставшей рукой, на которой синело пятнышко. Не одна я, оказывается, неаккуратна с чернилами. Оленька ещё долго негодовала на учительский произвол, не давший нам подготовиться к столь важному делу, как сочинение на немецком языке. Но увы, это было не единственное разочарование подруги на сегодня. На математике внезапно объявили внеплановую контрольную.

— Андрей Андреевич, — дружно возмутился весь класс, — почему нас не предупредили?

— Барышни, — бодро улыбнулся он, — контрольная совсем простенькая. Только чтобы успокоить Александру Павловну, которая очень переживает за успеваемость выпускного класса.

— И чего это вдруг Булочка распереживалась? — тихо заворчала Оленька, обречённо глядя на учителя. — Не помню, чтобы она раньше столько проверок устраивала. Неспроста это.

Ее слова тут же нашли подтверждение, когда Андрей Андреевич, не переставая улыбаться, неожиданно предложил поменяться местами мне и Аничковой.

— Я не могу там сидеть! — взвилась там. — Я с той парты ничего не увижу на доске. И вы это знаете, Андрей Андреевич.

— Это только на одну контрольную, — успокоил её тот. — И с доски разглядывать ничего не надо. Я раздам задания на листочках. Не переживайте, барышни, контрольная будет не из сложных. Вы с лёгкостью справитесь. Нет, Аничкова, ничего брать не нужно, кроме тетрадки и ручки. И вам, Седых, тоже.

Рядом чуть слышно всхлипнула Оленька, засомневавшаяся в своей способности справиться без посторонней помощи. Я ей напомнила, что мы как раз вчера все разобрали, а значит, она непременно решит всё правильно. Её-то я успокоила, а вот себя нет. По взглядам, которые бросали на меня учителя — и Грызельда, и Андрей Андреевич — было понятно, что внеплановой проверке класс обязан мне. Но если остальные от её результатов никак не зависели, то мне могут намекнуть, что состояние здоровья не позволяет полноценно отдаваться учёбе. Ох, зря Рысьина считает, что я стану более покладистой, если по её вине меня выставят из гимназии. Нужно будет узнать у Николая, можно ли где-нибудь независимо сдать гимназический курс для поступления… Куда? Куда я могу поступить, я пока не знала. Слишком мало данных. Можно сказать, исчезающе мало. Были бы деньги, проблема не стояла бы так остро. Но тех денег, что нашли в квартире, надолго не хватит. Тут поневоле задумаешься, что ограбление банка — это не шутка, а вполне себе рабочая схема для получения финансовой независимости…

Радовало только одно: контрольная действительно оказалась лёгкой. Причём оба варианта: и тот, что достался мне, и тот, на который я бросила беглый взгляд у соседки. Уверена, Оленька справилась не хуже меня, если, конечно, опять не перепутала плюс с минусом.

Урок истории ради разнообразия обошёлся без контрольной, а вот на французском был незапланированный диктант. И сам он был несложный, и милая улыбчивая учительница проговаривала текст чуть ли не по слогам, так что я была уверена, что если и сделала ошибки, то немного и не слишком серьёзные.

— Что за день такой? — возмущалась Оленька, когда мы уже получали пальто в гардеробе. — Могли бы в конце недели сделать послабление. Так нет. Теперь меня всё воскресенье будет трясти.

— Почему? — спросила я.

— Не узнаем итогов до понедельника, — вздохнула подруга. — Мучиться теперь.

— Зачем? — удивилась Строгова. — От нас ничего не зависит. Что поставят, то поставят. — Она величественно вскинула голову. — Но само по себе странно, что столько контрольных в один день. Помяните моё слово, это неспроста.

— Вдруг новую методику опробуют? — предположила Тамара, которая в отличие от Оленьки ничуть не волновалась о результатах. — Экспериментальную.

— Возможно, — нехотя согласилась Строгова.

Вылетели из дверей гимназии мы дружной толпой. Оленька сразу огляделась, но брата не увидела и несколько приуныла. Наверное, рассчитывала на ещё одно увлекательное приключение в нашей компании. Но мне и вчерашнего дня хватило за глаза, так что я попрощалась с девочками и пошла домой к Владимиру Викентьевичу. Забавно, но вчерашние занятия словно окончательно сняли пелену с моего магического зрения и теперь я уже прекрасно видела защитные плетения на доме целителя. Были они сложные, но каждое сложное состояло из более простых блоков, а группы блоков повторялись. Способы связки разнились, но от чего они зависели, я не понимала, а спрашивать опасалась: не хотелось выдавать свои умения раньше времени.

В библиотеке в этот раз я не поторопилась к выданным Владимиром Викентьевичам книжкам: всё, что могла, я из них уже вытащила, пришло время для более серьёзной литературы, которую я надеялась найти на полках. Но меня ждало суровое разочарование: ничего, касающегося магии, на полках не нашлось, только художественная литература и всякого рода справочники, которые в другое время я бы с интересом изучила. Правда, был ещё один шкаф, окутанный незнакомыми плетениями. Вот его я открыть не могла. Толстенький такой шкаф, с цельнодеревянными створками, словно по ошибке гардероб занесли вместо спальни в библиотеку. Но я была уверена, что там книги, причём именно те книги, которые мне нужны. Только как до них добраться?

Николай пришёл, когда я уже всерьёз размышляла, не попытаться ли расцепить блоки. Так, чуть-чуть, чтобы в образовавшуюся щель просунуть руку и вытащить что-нибудь. А потом всё аккуратно затянуть, словно ничего и не было. Останавливало только то, что я не была уверена, что Владимиру Викентьевичу удастся пришить мне руку на место в случае моей неудачи. Всё-таки я ни разу не видела защитные плетения в действии. Вдруг там и пришивать будет нечего? Как-никак, руки у меня только две и способностей к регенерации нет. Бояться-то я боялась, но всё больше склонялась к тому, чтобы попробовать.

— Елизавета Дмитриевна, к вам пришёл поручик Хомяков.

Сказано было вроде бы с уважением, но как-то так, что не оставалось ни малейших сомнений: в доме целителя из клана Рысьиных с неодобрением относятся к визитам представителей других кланов. Особенно таких представителей, которые любят размахивать на дуэлях саблями. И не просто размахивать, а всаживать их точно в противника. Интересно, долго ещё Юрий проваляется в лечебнице в воспитательных целях?

— Спасибо, Анна, я сейчас спущусь.

Я встала от шкафа, перед которым сидела по-турецки уже около получаса, и удостоилась ещё одного внимательного взгляда. Уверена, сегодня Владимиру Викентьевичу доложат о моём интересе к библиотечной мебели. Ну и пусть. Детские книжки я уже переросла, а на занятия в гимназии целитель мне сказал не ходить, написал справку о том, что у меня ярко выраженная нестабильность и он рекомендует отменить занятия до особого распоряжения. На самом деле, как мне кажется, он хотел, чтобы данные о моём истинном уровне остались внутри тесного круга: я, он и княгиня Рысьина. Возможно, что-то заподозрил Юрий, когда спрашивал, вижу ли я плетение от прослушки, но он, как мне кажется, болтать не будет.

В этот раз Николай обошёлся без машины, и в синематограф мы пошли пешком. Подозреваю, не потому, что здание находилось совсем недалеко, а потому, что Оленькиному брату хотелось пройтись со мной по улице под руку, не отвлекаясь на управление транспортом. Он с явным удовольствием отвечал на мои вопросы, касающиеся в этот раз городских развлечений. Выяснилось, что синематографов в городе несколько, а ещё есть несколько театров, в которые не так просто попасть. Но я пока в театр и не стремилась.

— Зачем он это делает? — удивилась я.

— Изображение на мокрой ткани чётче, — пояснил Николай.

Места у нас оказались во втором ряду. Насколько я поняла, это были одни из самых дорогих, хотя они не выглядели особо презентабельными. Слева от экрана стояло лакированное пианино, за которым сидел тапёр, развлекающий ожидающих зрителей лёгкой весёлой полькой.

Я с интересом изучала программу сегодняшнего сеанса. Тоненький листочек с витиеватой надписью поверху «Обские грёзы». Ниже был изображён медведь с киноаппаратом в лапах и шёл тест самой программы:

«Стенька Разин» (сильно захватывающая драма)

«Прибытие поезда»

 (видовая)

«Любовь не знает преград»

 (Комическая)

«Цветение сакуры»

 (видовая)

Зал постепенно заполнялся. Николай мимоходом бросил, что этот синематограф предназначен только для так называемой «чистой публики», здесь нет стоячих мест, которые по цене доступны даже для самых бедных.

Наконец погас свет и начался мой самый первый сеанс синематографа. Тапёр заиграл что-то разухабистое, и на экране появились лодки, заполненные под завязку мужиками, размахивающими саблями. На мой взгляд, это было не слишком предусмотрительно: в такой толчее не заметишь, как отсечёшь соседу что-то жизненно необходимое. Или он отсечёт — это уж как повезёт. И вообще, в настолько перегруженных лодках плавать опасно — того и гляди потонут. Появившиеся титры сообщили, что Разин и его ватага разгромили персов и захватили их княжну в плен. Княжну близким планом не показали, из чего я сделала вывод, что она не очень симпатичная. Но Разину и такая нравилась, он пользовался каждой возможностью, чтобы пообниматься с добычей. Возможно, потому, что других женщин в фильме не наблюдалось. Его соратники посчитали, что княжна отрицательно влияет на боевой дух командира и подбросили письмо, в котором та якобы переписывается с «принцем Хассаном». Разин даже не задумался, почему два перса переписываются на русском языке, взял — и выбросил девушку за борт, как ненужный куль. Протрезвеет — наверняка пожалеет, о чём я и сообщила Николаю в перерыве между фильмами, когда он поинтересовался, что я думаю о картине.

— Может, она выплыла? — предположил он.

— Шутите? В таком количестве тряпок сразу пошла ко дну. Да и не дали бы ей выплыть. Веслом по голове, пока Разин не видит, — и нет княжны.

— Экая вы кровожадная, Лиза, — усмехнулся он.

— Почему я? Это же не я её топила.

Обсуждение моей кровожадности сошло на нет, потому что свет опять погас и на нас поехал поезд. Кто-то в заднем ряду завопил от ужаса и бросился на выход, а солидный господин по соседству вытащил платок, вытер вспотевшую лысину и пожаловался:

— Который раз смотрю, а мне всё кажется, что несётся прямо на меня и сейчас же задавит. Бесовщина какая-то.

Третий фильм был о любви бедного парня к богатой наследнице. Они оба кривлялись, пытаясь показать глубину своих чувств, не понятых родными девушки. Зал то и дело разражался хохотом, но мне было скучно. Пожалуй, синематограф не оправдал моих ожиданий.

Порадовала только четвёртая часть. Красивые японки в национальных одеждах на фоне цветущей вишни и горы Фудзиямы. Умиротворяющая картина, за неё я простила первые три части.

На выходе из синематографа я столкнулась с учителем математики.

— Седых, что вы здесь делаете? Ученицам строго-настрого запрещено посещать синематограф.

— Андрей Андреевич, я не знала, — испугалась я, сразу представив все последствия доноса математика директрисе.

— Вы хотите сказать, что я привёл девушку на непристойное представление? — с угрозой спросил Николай, успокаивающе похлопав меня по руке.

— Я ничего такого не хотел сказать, — испугался теперь уже Андрей Андреевич. — Но в правилах гимназии…

— Думаю, всем будет лучше, если этот незначительный инцидент будет предан забвению, — столь же грозно продолжил мой спутник.

Математик устрашился ещё сильнее. Я же восхитилась. Нет, наверняка хомяки выглядят не так, как мне представлялось до этого. Во всяком случае конкретно этот хомяк должен быть пугающе большим и грозным.

— Какой инцидент? — пришла я на помощь математику. — Мы никуда не успели пройти. Нам на входе Андрей Андреевич объяснил, что по правилам гимназии я не должна посещать такие места, как синематограф.

Математик укоризненно посмотрел и махнул рукой.

— Сделаю вам послабление, Седых, — сказал он, — за отлично написанную контрольную. Конечно, там можно придраться к оформлению, но не буду. Но имейте в виду, не все в такой ситуации промолчат, так что будьте поосторожнее.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я, понимая, на что он намекает. — А Оля Хомякова как написала?

— До понедельника никак не дождётесь? — проворчал Андрей Андреевич. — Правильно она всё написала, не переживайте.