Глава 19

Александр Николаевич был хорош. Для своего возраста, разумеется. Возраста, позволившего набрать нужного опыта по общению. Стройный, подтянутый с благородно серебрящимися висками, он сразу же располагал к себе. Точнее, должен был располагать, что у него не прошло со мной, поскольку я точно знала, что этому симпатичному типу что-то от меня нужно.

— Лизанька, — красивым баритоном вещал Александр Николаевич, — у нас все глубоко возмущены решением княгини. Клан — на то и клан, что каждый в нём должен чувствовать защищённость для себя и для своих родственников. Ваше изгнание — это попрание негласных клановых правил княгиней. Возмутительнейший поступок!

Говорил он красиво и смотрел участливо, так что будь на моём месте прежняя Лиза, точно бы купилась и сейчас рыдала на мужественном плече, услужливо подставленном ради такого случая. Или нет, не рыдала, поскольку раньше нашла бы общий язык с Юрием и сейчас наслаждалась бы иллюзией безопасности, каковую наверняка мне хотят предложить.

— Но наша часть клана категорически не согласна с таким решением, — Александр Николаевич вызывающе посмотрел на Владимира Викентьевича, справедливо подозревая, что тот непременно донесёт действующей главе его слова. — Категорически, да-с. И поскольку вы моя, хоть и дальняя, но родственница, можете к нам переезжать прямо сейчас. Мы о вас позаботимся. Рысьины своих не бросают.

— Разве в моём доме о Елизавете Дмитриевне плохо заботятся? — холодно спросил целитель.

— Вы Лизе посторонний человек, — бросил Рысьин. — С родственной заботой ничего не сравнится. К тому же Лизанька — невеста моего сына.

Сообщил он это как нечто самой собой разумеющееся, словно моего согласия уже не требовалось, всё было решено на высшем уровне и за меня, и за Юрия.

— Я не его невеста.

— Полноте, милая, — отечески бросил он. — Неужели вы позволите маленькой обиде перечеркнуть всю вашу жизнь? Поживёте у нас до свадьбы, с которой мы тянуть не будем.

— Тем более что Фаина Алексеевна разрешила, — насмешливо бросил Владимир Викентьевич.

— Нам не нужно разрешение Фаины Алексеевны, — прошипел в ответ Рысьин. — Она глава клана по недоразумению. И недоразумение уже несколько затянулось.

— Разве? — Целитель картинно приподнял брови в деланом удивлении. — А мне казалось, что она глава клана как самый сильный его представитель.

— Вот именно что казалось, — презрительно бросил Рысьин. — Просто женщины традиционно сильнее в подковёрных интригах. Лизанька, собирайтесь. Наша семья принимает на себя ответственность за вас и ваше будущее.

— К моему глубокому сожалению я вынуждена отказаться. Дело в том, что я у вас не буду чувствовать себя в безопасности.

— У нас? — удивился Рысьин. — Вы шутите, Лизанька? Наш дом защищён куда лучше звягинского. Можно сказать, несоизмеримо лучше. На чём на чём, а на безопасности мы не экономим. И если вы так беспокоитесь за себя, можем даже выделить охранника.

— Юрия Александровича? — ехидно уточнил Владимир Викентьевич. — Боюсь, Елизавета Дмитриевна будет против, у них отношения не складываются в последнее время.

— Временная размолвка. Обычное дело между любящими сердцами, — уверенно возразил Рысьин. — Если они будут жить в одном доме, отношения сразу наладятся.

Похоже, он считает меня идиоткой. Но наверняка Та Лиза давала для этого все основания. Но я-то не она.

— Я вам весьма благодарна, Александр Николаевич, за ваше щедрое предложение, но воспользоваться им не могу. К тому же за Юрия Александровича я не планирую выходить замуж.

— А за кого планируете? — подозрительно спросил он, явно намекая на Хомякова.

— Ни за кого не планирую. Я ещё недостаточно взрослая, чтобы вообще думать о браке.

— Помилуйте, Лизанька, — вытаращился он на меня, — когда еще думать о браке, как не в вашем возрасте? Самый подходящий. Это Фаине Алексеевне уже можно про это не думать, ей самое время думать о богах, хе-хе, если вы понимаете, о чём я.

Думать о богах мне не хотелось, более того — не хотелось думать вообще, поскольку внезапно я ощутила дикую усталость, которая связывала и тело, и мысли и оставляла одно-единственное желание — спать. Внезапно крылья носа Александра Николаевича дёрнулись, словно он к чему-то принюхивался, а сам он уставился на меня довольно-таки возмущённо. Интересно, у оборотней нюх в человеческом облике лучше, чем у обычного человека, и если да, что такого унюхал Рысьин? Можно ли вообще унюхать вмешательство бога? Или то, что рядом со мной был представитель другого клана? Наверное, в его представлении я вся пропахла Хомяковыми. Не самый приятный запах для Рысьиных. Или, напротив, хищников привлекает запах возможной жертвы? Хотя… В дуэли между Рысьиным и Хомяковым победил Хомяков, поэтому кто тут жертва, однозначно не скажешь.

— Не думаю, что Фаина Алексеевна нуждается в вашем мнении, о чём ей думать, — холодно заметил Владимир Викентьевич.

— Донесёте ей, да, Звягинцев? — окрысился Александр Николаевич, становясь похожим на мелкого агрессивного грызуна. Ох, измельчали Рысьины, как я погляжу. Этак скоро придётся их в Крысиных переименовывать. — Ну и доносите. Не боюсь ни вас, ни вашу княгиню.

— Помилуйте, Александр Николаевич, она и ваша княгиня, честно получившая своё место, как бы вам ни хотелось доказать обратное.

— Ещё скажите, что она — самый достойный представитель клана.

— И скажу.

— И поэтому Лизанька живёт сейчас у вас на положении бедной родственницы, а не со своей бабушкой? — победно спросил Рысьин. — Бабушка вышвырнула несоответствующую внучку из клана и даже не задумалась.

— А вы хотите подобрать и обогреть? — поинтересовалась я, невинно похлопав ресницами, чтобы собеседник не заподозрил издёвку.

— Разумеется, милая. Рысьины своих не бросают, что бы там ни думали некоторые дорвавшиеся до власти представительницы клана. А вы — наша, рысьинская.

Он гордо вскинул голову и расправил плечи, наверняка представляя себя истинным князем или, как вариант, позируя в мыслях для памятника. Памятник получился бы великолепный. Особенно конный. Особенно во втором облике. Воинственно сидящий на седле рысь с распушёнными усами и эффектно торчащим хвостом. Или не особо эффектно: все же хвосты рысям достались в несколько урезанном варианте.

— Спасибо за ваше предложение, Александр Николаевич. Я непременно его обдумаю, — решила я прекратить этот фарс.

— Да что тут думать? — удивился он. — Собираете вещи да переезжаете к нам. Впрочем, можете и не собирать: мы вам купим всё новое. Поехали, Лизанька, прямо сейчас поехали.

Он попытался меня по-отечески приобнять, но я увернулась, пусть и несколько неловко. Желание куда-нибудь прилечь становилось невыносимым и сковывало движения, если не полностью, то довольно сильно.

— Прямо сейчас, Александр Николаевич, я иду спать. Я очень устала за сегодня. Всего хорошего.

— Как спать? Без ужина? Владимир Викентьевич, что вы с бедной девочкой сегодня делали? — обрушился Рысьин на целителя. — Это прямое нарушение вашего целительского долга. И опекунского.

От него разило возмущением, от целителя — уверенностью в своей правоте и силах. А я решила, что они и без меня разберутся, тем более что сказала чистую правду: я настолько вымоталась, что казалось — положу голову на подушку и усну сразу. Мысли о несделанной домашней работе на завтра я успешно поборола, решив, что встану пораньше и непременно всё сделаю. Наверное. Но сейчас я точно ничего не смогу сделать: мысли в голове путались, а глаза закрывались.

Раздевалась я, особо не замечаю, что делаю, в постель залезла со смесью облегчения с наслаждением. Прижалась к подушке, но уснуть не успела — прибежала горничная с куском пирога и стаканом горячего молока.

— Завтра, всё завтра, — бросила я ей, не открывая глаз.

— Владимир Викентьевич сказал, что вам непременно нужно поесть перед сном.

Я приоткрыла один глаз. Горничная стояла с таким лицом, что не возникало ни малейшего сомнения: спать не даст, пока предписание целителя не будет выполнено от и до. Я со вздохом села. Второй глаз упорно не открывался, но мне и одного вполне хватало. Что там одного: я и с закрытыми глазами не промазала бы мимо рта. Я механически жевала, запивая молоком, желая только одного — чтобы еда закончилась как можно быстрее. Кусок пирога был не слишком большим, так что моё желание вскоре удовлетворилось. Я вручила пустой стакан горничной и рухнула на подушку, почти сразу провалившись в сон.

Проснулась я посреди ночи от того, что запуталась в ночной сорочке, которая внезапно оказалась просто огромной. С трудом из неё выбравшись, я уютно свернулась клубком поверх одеяла в надежде доспать оставшиеся часы. Я свернулась клубком?!! В испуге я подпрыгнула… на всех четырёх лапах… покрытых блестящим пушистым мехом. Мама дорогая! Я закрутилась волчком, пытаясь одновременно рассмотреть себя со всех сторон. Рассмотреть не получалось, но одно было бесспорно: выгляжу я сейчас совсем не как человек, вряд ли люди ходят на четырёх конечностях, зарастают мехом и имеют сзади короткий хвост. В голове метались панические мысли о том, что вечерний пирог наверняка был с добавками и Владимир Викентьевич избавился от меня довольно элегантно: убить не убил, но из игры вывел наверняка. Но я-то не хочу быть пушистой неведомой зверушкой, я хочу быть человеком. Уверенно хочу. И словно в ответ на моё желание шерсть начала втягиваться, конечности — удлиняться, терять похожесть на звериные и становиться уже человеческими руками и ногами. Заняло это миг, боли не было, лишь странные ощущения, похожие на щекотку, скорее приятную. Я недоверчиво повертела перед глазами рукой. Она была привычной, и вообще никаких следов от недавнего превращения не наблюдалось, пусть и видела в темноте я куда хуже, чем пару мгновений назад. Подскочив с кровати, я подошла к зеркалу, но и там не заметила ничего отличающегося от своего обычного вида: ни островков шерсти, ни хвоста на попе, ни самых крошечных кисточек на ушах. Мой вид был совершенно нормальным, во всяком случае — для этого мира. Мне даже подумалось, что звериный облик мне просто пригрезился со сна, но нет — ночная сорочка лежала комом на кровати и хранила отпечаток чего-то большого, не так давно примявшего её сверху. Я же была абсолютно голой.

Сразу вспомнился разговор с Велесом и его уверенное: «Рысь». Получается, я тоже оборотень? Я села на кровать как была и запустила руки в волосы. Хорошо это или плохо в моём положении? Не смогут ли теперь Рысьины прибрать меня к рукам на законных основаниях? И вообще, смогу ли я обратиться ещё раз, ведь, как ни крути, оборот произошёл вне моего желания, да и вообще вне сознания. Раз — и проснулась с пушистой попой. Хорошо хоть, что вернулась в привычный облик, когда захотела. Но если оборот управляемый, значит, могу захотеть — и стать опять рысью? Но стоит ли? Зачем мне нужен второй облик? Мне и одного предостаточно. И вообще, ненормально, когда из человека внезапно получается животное.

Но тут я вспомнила, что в этом мире иметь второй облик — не то что норма, даже, можно сказать, привилегия, данная не всем. Правда, какие именно привилегии имеют оборотни, я не знала. Вдруг это только защита Родины по первому требованию? А ещё получается, что мне придётся менять фамилию. Нужно ли для этого доказывать свою обретённую способность? «Усы, лапы и хвост — вот мои документы!» Я представила комиссию, перед которой перетекаю из одной формы в другую. Вряд ли это происходит так, стыда перед комиссией в голом виде не оберёшься. Наверняка всё это доказывается не так травматично для получившего способность. Например, один оборотень чувствует другого, находящегося рядом, и может подтвердить его право на звериную фамилию. Тут я вспомнила дёргающего носом Рысьина и поневоле забеспокоилась. Быть может, он унюхал как раз мою обретенную способность, а вовсе не Хомяковых в моём окружении? Я принюхалась, но никаких более тонких запахов не различила. Наверное, для этого нужен если не полный оборот в зверя, то хотя бы частичный.

Сна больше не было ни в одном глазу: слишком велико оказалось потрясение. В комнате было прохладно, и я подумала, не надеть ли ночную сорочку и не залезть ли под одеяло. Ведь всем известно, что лучше всего думается как раз в кровати, под тёплым одеялом, с закрытыми глазами, на грани сна и яви. Но ночная сорочка теперь казалась ловушкой, слишком свежо было воспоминание, как я из неё выпутывалась. И любопытство, любопытство разгоралось так, что усидеть на месте было чрезвычайно сложно, а уж о том, чтобы полежать не стоило даже думать — ничего не получится. Нет, одеваться рано. Сначала нужно попробовать перейти опять в звериную форму.

Я закрыла глаза, вспомнила ощущения от оборота в человека и попыталась их прогнать в обратном порядке, усиливая желанием превратиться в рысь. Шлёпнулась на пол я совершенно неожиданно для себя, но приземлилась как надо, не опрокинувшись ни на бок, ни на спину, и даже загордилась своей реакцией. Теперь, когда я была уверена, что это обратимо, паника больше не мешала любопытству. Я подпрыгнула на месте, чувствуя себя необычайно уверенно на четырёх лапах и принюхалась. В зверином облике действительно запахов ощущалось куда больше. Да и те, что чувствовались раньше, становились богаче и насыщеннее. Но не сказать, что это меня сильно обрадовало, так как оттенок «Здесь был Юрий» обнаружился сразу, и он был ужасно раздражающим. Я даже неконтролируемо зашипела, хотя никакого постороннего рыся тут давно не было, но запах-то остался — увы, вместе с Юрием он в окно не выбросился. И какой мерзкий запах, фу! Я дёрнула хвостом, просто-таки спинным мозгом чувствуя, что хвост создан для выражения мнения по многим важным вопросам. И как только я раньше без него обходилась?

К зеркалу я подходила с некоторой настороженностью, и совершенно напрасно. Я была прекрасна. Как только может быть прекрасна рысь. А какие у меня оказались кисточки на ушах! Длинные и пушистые. Если бы Юрий меня сейчас увидел, ему бы стало стыдно за облезлые свои и он бы выбросился в окно сам. Боже мой, неужели кто-то в клане серьёзно думал, что мне может понравиться Юрий? Да он в подмётки мне не годится. Даже на коврик в корзинке не сгодится. Кажется, его зверь размером меньше, и вообще — я куда представительнее. Я потрогала лапой усы, длинные и элегантно загнутые на кончиках, как после посещения парикмахерского салона. Никогда бы не подумала, что мне пойдёт столь экзотичная растительность на лице. Но у меня сейчас было не лицо, а морда, очень даже красивая морда. И всё остальное тоже красивое. Нет, не красивое — идеальное. Настолько идеальное, что хотелось себя погладить и громко замурлыкать в ответ. Мешать себе мурлыкать я не стала, если уж гладить некому. И перед зеркалом повертелась в своё удовольствие. Огорчало только, что было темно и всё я видела хоть и чётко, но только в чёрно-белой гамме. Наверное, особенность рысьего зрения: в темноте видеть прекрасно, но не в цвете. Жаль, цвет шубки не рассмотреть, видно только, что на ней есть аккуратные пятнышки.

Когти я тоже выдвинула, чтобы рассмотреть внимательнее и убедиться: если кто-то опять залезет несанкционированно в мою комнату, вылетит отсюда по ленточкам или по меньшей мере изрядно подранным. Когти были длинные, крепкие и загнутые, как рыболовные крючки. И это было прекрасно. Я больше не чувствовала себя незащищённой: мне было что противопоставить этому миру и без магии. И почему-то появилась уверенность, что оборот — это последствие посещения святилища. Спасибо, Велес, если это так!