Глава 23

Со сцены я уходила под грохот аплодисментов и леденящие душу вопли «Браво» и «Бис». Леденящие душу — потому что раньше никогда не стояла под прицелом стольких глаз. Поскольку я изображала артистку, не впервые раскрывающую свой талант перед публикой, нужно было показывать спокойствие и уверенность и ни в коем случае не выходить из образа. Я улыбалась, двигалась то подходя к краю, то отходя от него, в то время как всё перед глазами сливалось в неразборчивые цветные пятна, а шум в ушах становился просто невыносимым. Оставалось только удивляться, что я ни разу не свалилась в оркестровую яму. Спасал только исправленный Велесовой силой артефакт, он придавал некую опору, но и то уже в конце первого отделения преподнёс неприятный сюрприз, о котором нужно было срочно рассказать Песцову. А ведь впереди ещё второе отделение!

Как оказалось, боялась я не того. Лишь только я зашла за кулисы, встревоженный Песцов отобрал букеты, коих у меня в руках оказалась целая охапка, и сунул их кому-то из рабочих сцены, необычайно ошарашенному данным фактом. Надо признать, что толпа за кулисами собралась немалая и выглядели эти зрители не менее восхищёнными, чем те, что в зале. Это было бы необычайно приятно, будь исполнение действительно моё. А так я испытала лишь ужасную неловкость, когда и тут раздались аплодисменты и восторженные возгласы. Песцов тоже отметил их кривоватой улыбкой, подхватил меня под руку и потащил в гримёрку.

— Мисс Мэннинг, нам нужно срочно поговорить, — шёпотом, но по-английски, чтобы уж совсем нас не демаскировать, сказал Песцов. — Дело серьёзное, касается Соболева.

Почему-то я сразу решила, что князь заявился с претензией за кражу домового. Вряд ли исчезновение хранителя прошло незамеченным в соболевском особняке. Но я уже приняла на себя определённые обязательства, поэтому сразу решила, что не отдам замученного Мефодия Всеславовича. Это же надо было довести домового до такого состояния! Князь Соболев — настоящий варвар. И вообще, пусть попробует доказать, что его потеря у меня. Не думаю, что местонахождение можно точно определить.

— Я буду всё отрицать, — прошептала я в ответ. — Я ничего не делала.

— Да речь не о чемодане, — отмахнулся Песцов. — Всё гораздо серьёзнее. — И громко, по-русски: — Мисс Мэннинг требуется отдых для восстановления сил. Попрошу нас не беспокоить.

Канарейкину, застывшую памятником себе перед дверью в гримёрку, Песцов довольно невежливо отодвинул, давая понять, что ей нет места в нашей компании. Дверь зловеще проскрипела, а замок не менее зловеще проскрежетал, отрезая нас от остального мира, после чего Песцов знаком показал, чтобы я поставила полог.

Я огляделась, но ничего опасного не заметила. В комнате, кроме нас двоих, больше никого не было. Мефодий Всеславович схоронился так, что его не было ни видно, ни слышно, хотя сам он был здесь: после ритуала я это чувствовала.

А вот приятное, напротив, сразу бросилось в глаза. Чайный уголок, на удивление, оказался готов к приёму не только певицы, но и её гостей. Большой медный чайник исходил паром, а посреди стола под яркой тряпичной куклой наверняка прятался маленький заварочный чайничек. Вазочки с вареньем и пирожки сделали бы полезной беседу даже с Канарейкиной. Песцов же удостоил столь заманчивую картину лишь беглым взглядом, нетерпеливо ожидая, когда может говорить без опасности быть подслушанным.

— Так что случилось? — спросила я сразу, как поставила защиту.

— Волков случился, Елизавета Дмитриевна, — огорошил меня Песцов. — Возник как чёртик из шкатулки и сразу ко мне с претензиями. Мол, мы с вами, мисс Мэннинг, — он на этих словах насмешливо хмыкнул, — прямая угроза его репутации, а угрозы он терпеть не намерен.

— Чего он хочет? — прервала я собеседника. — Если бы собирался убить, разговоры бы вести не стал.

— Он хочет, чтобы мы никаких бумаг, нужных Соболеву, не подписывали, а вы, мисс Мэннинг, как можно скорее покинули страну. Разумеется, я отказался. — Песцов возмущённо вскинул голову. — Подумать только, он думал меня напугать!

Не знаю, что там думал Волков и кого хотел напугать, но меня напугать ему точно удалось.

— А потом, Дмитрий Валерьевич? Вряд ли Волков после вашего отказа ушёл в расстроенных чувствах, посыпая голову пеплом и обещая исправиться.

— Разумеется, нет. Он потребовал разговора с вами, поскольку, по его мнению, ваше решение может отличаться от моего. Мол, я слишком радею за успех ваших гастролей, а вы можете предпочесть презренные деньги. За кулисы его не пустили, но он только и ждёт, когда вы выйдете.

От испуга я заметалась по гримёрке, заламывая руки. Боже мой, этот точно дождётся, а потом точно поймёт, что я не мисс Мэннинг. А если ещё присмотрится и обнаружит на мне собственную защиту, то дела мои станут совсем печальными. Этого допустить было никак нельзя.

— Дмитрий Валерьевич, соглашайтесь на деньги.

— Вы с ума сошли, Елизавета Дмитриевна? — вытаращился на меня Песцов. — Как-никак он планировал нас убить и устроить из нашей смерти целое представление, чтобы сменить здесь губернатора. Наши жизни стоят дороже любых денег. Поэтому я подпишу всё, что запросит Соболев. Разумеется, в пределах разумного. Нет уж, Волков должен ответить перед Советом. Почему вы хотите, чтобы он избежал наказания? Яркий мундир глаза застит? Блеск эполетов разума лишает?

Он столь выразительно на меня уставился, словно заподозрил во влюблённости в штабс-капитана. Пришлось ему напомнить:

— Дмитрий Валерьевич, если он встретится со мной, у нас обоих будут неприятности, и неизвестно, у кого больше. А уж что хуже — подписать бумаги Соболева или отказаться их подписывать, — я вам даже не скажу. Я же не мисс Мэннинг, что непременно выяснится по почерку, даже если мне удастся улизнуть. Вашей деловой репутации тогда точно конец: вам не простят подсовывание общественности фальшивки. Во всяком случае, если это станет достоянием широкой общественности.

Последнее я добавила, вспомнив снисходительность Соболева, которая, впрочем, вполне может смениться пристрастностью, если мы откажемся выполнять то, что он от нас потребует.

Песцов застонал и запустил руки в волосы, показывая высочайшую степень отчаяния, покачался немного, не дождался от меня утешений и трагически выдохнул:

— Говорил я отцу, что связываться с Рысьиными — плохая идея. Сплошные неприятности от вас, Елизавета Дмитриевна.

— Я с вами не связывалась, — отрезала я. — Вы сами сделали всё возможное, чтобы со мной связаться, так что теперь не жалуйтесь непонятно на что. Я не предлагаю забирать деньги, но Волкову нужно хотя бы дать понять, что мы согласны, чтобы он успокоился, а самим драпать отсюда со всех лап.

— А потом?

— Потом мы проведём ещё один концерт, и мисс Мэннинг исчезнет, в чём вы сможете обвинить Волкова, который наверняка рванёт за нами.

— Всего один? А неустойка? — сразу пришёл в себя Песцов. — У меня запланирован отнюдь не один концерт. Мы с вами договорились, Елизавета Дмитриевна. Я был уверен, что ваше слово чего-то да стоит.

— У меня сегодня после исполнения одной из арий рассыпался кристалл, — сообщила я. — Насколько я понимаю, из репертуара мисс Мэннинг эту арию можно свободно вычёркивать.

Я вытащила артефакт и показала компаньону. Лунка от потерянного кристалла выделялась на общем фоне жизнерадостной яркостью, прямо-таки неуместной для данной трагической ситуации.

— Правильно понимаете, — страдальчески ответил Песцов. — Не должно быть так с этим артефактом, но сила Велеса, скорее всего, вступила в конфликт с силой покровителя крэгов. Наверняка этот артефакт — его модификация, хотя, по правде говоря, не очень я разбираюсь в ваших магических штучках, Елизавета Дмитриевна. Это какая ария нам теперь недоступна?

Название я не запомнила, поэтому пришлось напеть, используя собственные невеликие вокальные данные:

— Это которая сначала ла, ла-ла-ла-ла-ла-ла, потом бум-бум и фьюить.

— Фьюить? — переспросил Песцов и захохотал. — Да, вы, Елизавета Дмитриевна, — оскорбление для любителя оперы. Подумать только, с каким восторгом я вас слушал, когда вы были на сцене. Да и не только я. Слышали бы они вас теперь.

Когда я была на сцене, с восторгом слушала себя сама, а ещё с удовольствием посмотрела бы на себя со стороны, тем более что платье в этот раз на мне было полностью подогнано по фигуре.

— Да оскорбляйтесь, сколько вашей душе угодно, — легко согласилась я. — Это ведь не кто иной, как вы, подсунули мне артефакт с дефектом.

— Но остальные-то кристаллы вполне можно использовать. Эту арию мы вычеркнем из программы концерта, и всё, — деловито предложил Песцов, уже напрочь забывший о том, о чём не так давно он переживал куда сильнее, чем о концертах. — И если ещё какой рассыплется, Елизавета Дмитриевна, то вычеркнем и его. Можно полностью завершить все запланированные концерты, пусть и с небольшими изменениями.

— Дмитрий Валерьевич, как вы собираетесь проводить концерты под угрозой разоблачения со стороны Волкова?

— Волков сейчас схлестнётся с Соболевым, — довольно уверенно предположил Песцов. — Нам главное — выбраться из города незамеченными.

— Нам главное — избежать моей встречи с Волковым. Боюсь, я не смогу отнестись к нему с той приязнью, которую показывала мисс Мэннинг. Поэтому вы сейчас идёте к нему и говорите, что мисс Мэннинг согласна и вопрос только в сумме. Поторгуйтесь с ним от души. Потребуйте деньги наличными, а не распиской или векселем. Скажете, это моё условие. Пока Волков будет собирать нужную сумму, мы как раз успеем на поезд.

— Какой поезд, Елизавета Дмитриевна? На вокзале он нас точно перехватит. — Песцов задумчиво поскрёб в затылке. — Сани нужно искать. В ночь выезжать не слишком хорошо, но у нас выбора нет.

Я была согласна не только выехать в ночь, но и выехать немедленно, на что Песцов не согласится не столько из-за Волкова, сколько из-за срыва концерта. Но оставалось ещё одна важная вещь, без которой я не могла уехать.

— Дмитрий Валерьевич, мне нужна деревянная шкатулка, поэтому после разговора с Волковым вы идёте её покупать.

Мой командный тон Песцову не понравился, он выразительно нахмурился, но лишь недовольно сказал:

— А до другого города покупка шкатулки потерпеть не может? Нам, знаете ли, Елизавета Дмитриевна, скорее всего, вещи придётся оставить здесь и просить потом о пересылке. С собой возьмём только самое необходимое. Это один-два саквояжа.

— Поверьте, Дмитрий Валерьевич, деревянная шкатулка мне необходима, и прямо сейчас. Без неё я не смогу уехать. Собственно, мне нужны мои книги и она. Безо всего остального я могу прекрасно обойтись.

— Разумеется, если я в каждом городе буду покупать вам одежду, — недовольно проворчал Песцов, сразу вспомнивший, во сколько ему обошлось то платье, которое на мне, — то вы вообще обойдётесь без багажа.

— Боитесь, что воспользуюсь вашей слабостью к певичкам для постоянного обновления гардероба? — усмехнулась я. — Не волнуйтесь, залезать в ваш кошелёк я не планирую. Думаю, конкретно это платье не сильно утяжелит ваш саквояж.

— Почему мой? — возмущённо дёрнулся Песцов.

— Потому что платья — необходимый реквизит. А за реквизит отвечаете вы.

А ещё потому, что не стоит привязываться к вещам, с которыми вскоре придётся расстаться. Этот зелёный бархат подошёл бы и мне настоящей, а не только иллюзии мисс Мэннинг. Но оставлять его — давать зацепку к исчезновению певицы. Нет уж, сожаления тут неуместны.

— Хорошо, — фыркнул Песцов недовольно. — Размеры шкатулки?

Я показала, изобразив в воздухе желаемое.

— Не уверен, что смогу достать в точности такую.

— Так я о точности и не говорю. Можно чуть больше или чуть меньше. Для меня неважно точное соответствие.

— Разве для магии размеры не важны? — уточнил он.

— Здесь нет, — ответила я, не желая пояснять, что шкатулка мне нужна не для магии, а для перевозки домового.

— Что-то ещё вам нужно, Елизавета Димтриевна? — спохватился Песцов, уже взявшийся за ручку двери.

— Разве что немного соломы, — чуть подумав, ответила я.

Если моя просьба компаньона удивила, то он никак этого не показал, кивнул и убежал договариваться с Волковым и доставать шкатулку. Я же закрыла за ним дверь на ключ и сказала:

— Мефодий Всеславович, выходите. Будем чай пить.

Домовой словно проявился из воздуха и сразу забурчал:

— Елизавета Дмитриевна, вещи, что в чемоданах, брать вообще нельзя. От них смердит злом. Их бы сжечь, да не просто так, а по правилам, иначе несчастье притянут.

Я налила чай в чашку и придвинула к домовому, который уже устроился за столом и нетерпеливо поблескивал глазами. Вид у него уже был не такой затравленный, как тогда, когда я его увидела впервые, но общая потрёпанность облика никуда не делась. Вот выберемся отсюда, и нужно будет что-то с этим решать. Раз уж у меня есть свой домовой, негоже ему в соболевских обносках ходить.

— Мы чемоданы здесь оставляем, Мефодий Всеславович, а потом решим, что делать. Может, мы с ними больше не пересечёмся вовсе. Получается, такие, как вы, чувствуют крэгов?

— Только если с вещью соприкоснёмся, — важно ответил домовой. — Или если они свою суть выпустят.

Чашка для него была огромной, и всё же он каким-то непостижимым образом её удерживал, а уровень чая там стремительно уменьшался. Пирогом он тоже не побрезговал.

— Суть выпустят? Это как?

— Как частичный оборот для вас, оборотней, — пояснил домовой. — Так и крэги могут часть своей сути освобождать, не теряя облик. Подслушать там или унюхать. Вот тогда мы их чуем. Но они осторожничают, в городах редко позволяют себе лишку.

Он подтянулся за следующим пирогом, рукав этого не выдержал и украсился ещё одной прорехой. Домовой смущённо крякнул, замерев на месте. Я подвинула блюдо с облюбованными им пирогами к нему под руку и спросила:

— Мефодий Всеславович, одежду для вас где покупают?

— Скажете тоже, покупают. Сами шьём.

— То есть вам ткань нужна и кожа?

— А то ж. Иголка, нитки, дратва, шило — и я не только себе, но и вам сошью всё что угодно.

Проговорили мы до начала второго отделения, когда ко мне в гримёрку встревоженно застучала Канарейкина. Песцов так и не появился, но я почему-то за него не переживала. Как я успела заметить, основные проблемы возникали у того, к кому он приходил, а отнюдь не у самого Песцова.