Глава 11

Николай ушёл, и никаких известий от него не было. Конечно, по правилам, существовавшим внутри дворянского сословия, писать он мне права не имел, поскольку женихом не являлся, а самого его не пустила бы охрана, которая после определённого часа пропускала только студентов и преподавателей, а всех посторонних начинала разыскивать и выставлять за ворота. Но само по себе это уже было указанием — Фаина Алексеевна ответа не дала, во всяком случае положительного. Хотя, вполне возможно, Николаю и встретиться с ней не удалось, это же я только предположила, что она до сих пор в Царсколевске, а она вполне могла убыть в Ильинск — чай, оппозиция сама себя не построит. Нет, умом я всё это понимала и всё же была несколько расстроена: нашёл же Николай возможность пробраться ко мне тогда, когда его перевели из Ильинска…

Хорошо, что мне было чем заняться и помимо пустых обид. Я вспоминала план квартиры Седых и прикидывала, куда бы я запрятала артефакт так, чтобы самим можно было легко достать, а посторонним было бы найти чрезвычайно сложно, если вообще не невозможно: не нашли же его до сих пор, хотя силы прикладывали наверняка и Рысьины, и Волковы. Но если плетения настроены на меня, почему я не вижу даже отголосков? Как и чем их так замаскировали? Я понимала, что мне катастрофически не хватало знаний. И времени, чтобы их получить, тоже не хватало катастрофически.

Полина на завтрак приготовила сырники и накрыла в гостиной, которая была одновременно и столовой, после чего застыла у двери, всем своим видом показывая, что она прекрасно помнит вчерашний выговор и намеревается служить только мне. Пришлось сказать, что я сама прекрасно справлюсь, тем более что я собиралась пригласить к завтраку Мефодия Всеславовича, о котором горничной знать не нужно.

— Вы сами, Елизавета Дмитриевна? — с лёгким неодобрением уточнила она. — Но мне платят…

— За то, чтобы делать мою жизнь легче, а не мешать, — отрезала я. — Я хочу позавтракать так, чтобы передо мной никто не мельтешил. Это для вас слишком сложно?

Горничная вышла с таким видом, словно была английской королевой, а я ей нагрубила самым гадким образом. Но всё же вышла, после чего я набросила на комнату плетение от прослушивания, чтобы не давать повода считать, что я разговариваю сама с собой.

— Мефодий Всеславович, будете кушать? — спросила я.

— Елизавета Дмитриевна, да не требуется мне столько, — отозвался он и, несмотря на свои слова, сразу подсел к столу. — Мы ж не едой в основном питаемся.

— Но едой тоже, — улыбнулась я. — Так что ешьте, пока горячее. Не расстраивайте Полину.

— Её расстроишь, — буркнул он, притягивая к себе сырник. — Я вот что хотел вам напомнить, Елизавета Дмитриевна, вы опять оборотом пренебрегаете.

— Так я не так давно очень долго рысью пробыла…

— Ежедневно! — Он грозно взмахнул сырником, от которого внезапно осталась только половина. — Вы недавно зверя обрели, вам ежедневно его вызывать надо, чтобы возможных неприятностей избежать. Тем более здесь у вас все условия, даже дверца маленькая во входной двери есть. Вот и гуляйте по парку.

— Там людей много, — напомнила я. — Ни к чему им лишний раз на меня пялиться.

— Ночью гуляйте, если людей стесняетесь, — возразил домовой, активно вгрызаясь уже в следующий сырник. — Чем крепче вы к рыси прикипите, тем меньше вероятности, что лиса пристанет, понимаете? Вы ж пока до артефакта доберётесь, только боги знают, сколько времени пройдёт.

Я положила пару сырников себе на тарелку, справедливо подозревая, что останусь без завтрака, если не потороплюсь, и уже потом сказала:

— Я вот подумала, что в квартире Седых тайник был или без применения магии или плетения замаскировали чем-то. Мефодий Всеславович, возможно ли замаскировать плетения?

— Есть такие сплавы, — задумчиво протянул домовой, — ежели в ящик, из них сделанный, поместить предмет с плетениями, то плетений никто не углядит. Да токмо они и работать будут лишь внутри. И слой металла толстый нужен.

— В стене не спрячешь и под ящиком стола — тоже. Под полом?

— Смотреть надо, — солидно сказал Мефодий Всеславович и налил себе чаю в извлечённую словно из воздуха чашку. И чашку я тоже раньше не видела. — Дорогие такие ящики, не каждому по карману.

— А чашки? — не удержалась я.

— Что чашки?

— Дорогие? Вот как у вас…

— Так это подарок мне, от местных. Со знакомством, значится.

— Здесь есть домовые? — удивилась я.

— А чего ж не быть-то? Здесь магии полно. Людей хороших — тоже. Домовых даже мало на такую толпу-то, — степенно ответил Мефодий Всеславович. — Я пообещал помогать, если вы возражать не будете. Ведь не будете?

— Не буду, — подтвердила я. — Если такие ящики дорогие, а мы жили бедно, то, получается, в квартире обычный тайник, без магии?

— Думаете, не проверили? — скептически спросил домовой.

— Полы точно не вскрывали. Всё остальное перевернули, а полы не вскрывали. Может, просто уверены были, что тайник закрыт настроенными на меня плетениями?

Я сказала и задумалась. Так ли просто было вскрыть пол, показать Юрию артефакт и вновь сделать так, словно ничего не было? Нет, тайник непременно должен быть с лёгким открытием. Лиза, та, которая была до меня, явно не обладала способностью скрыть звуки и вряд ли могла оставить Юрия надолго. Нет, всё же с ним нужно переговорить, Николай прав.

— Так проверить можно, есть ли что под полом, — заметил домовой. — Хотя… Если тоненькую пластинку из того сплава, о котором я говорил, положить, помехи будут. Но сам артефакт так не скроешь, только в ящике.

Да, о том, что артефакт фонит тоже, я не подумала, настолько казалось это незначительным при размышлении о тайнике. Но ведь скрыли же его как-то? Вдруг металла аккурат хватило на один артефакт, и он сейчас сиротливо валяется под полом? При мысли о том, что столь ценная вещь лежит, никем не охраняемая, меня охватил настоящий ужас. Но если бы всё было так просто, неужели его уже не нашли бы?

Успокаивая себя такими мыслями, я отправилась на работу, где застала скандал в самом разгаре. Тимофеев вовсю распекал Соколова. Был он столь страшен, что я поздоровалась и отошла подальше, на случай если вдруг начнут разбрасывать плетения. Конечно, посторонним лицам доставаться не должно, но как мне показалось, на мой приход никто не обратил внимания.

— Это нарушение моих прав! — орал Соколов не хуже Тимофеева.

— Правила едины для всех! — заревел ему в ответ заведующий лабораторией. — Сколько ещё вы будете позорить нашу лабораторию?

— Весь позор лёг на университет, — гордо ответил Соколов и встал в позу, наверняка подсмотренную у какой-то античной статуи. — В конце концов, для работающих в университете оборотней могли бы сделать исключение.

— Никто для вас исключение делать не будет! — гаркнул Тимофеев. — Пора бы уже понять! Не младенец, чай! Хотя иногда как послушаю вас — и кажется, что взрослеть вам ещё долго.

— Лучше взрослеть, чем скатываться в старческое слабоумие!

Это Соколов сказал зря. Тимофеев побагровел и рявкнул: «Вон!» так, что алхимическая посуда задребезжала. Поскольку аспирант не поторопился убраться, его убрало за дверь каким-то хитрым плетением и дверь за ним тоже закрыло с особо противным треском. Потом заведующий перевёл налитые кровью глаза на меня.

— Теперь вы, Елизавета Дмитриевна! — рявкнул он. — Если вы надеетесь, что ради вас кто-то будет перекраивать университетские правила, то совершенно зря!

— Я никогда не просила к себе особого отношения, — ответила я, сильно опасаясь, что если меня так же вышвырнут за дверь, как незадачливого Соколова, то вернуться уже не получится. — Если я что-то нарушила, то не потому, что этого хотела, а по незнанию. Я сделала что-то не то?

— Вы — нет, — бросил успокаивающийся на глазах Тимофеевв, — а вот паршивец Соколов… Навязали его на мою голову…

— Он сделал что-то несовместимое с целительской этикой? — уточнила я.

— С правилами университета, которые однозначно запрещают оборотням проходить защиту во втором облике.

— То есть на территории университета обращаться нельзя? — заволновалась я, поскольку в этом случае о рекомендации Мефодия Всеславовича можно было забыть.

— На территории можно, и за территорией — тоже, а вот пересекать защиту университета — нельзя.

— Но почему? — удивилась я такому странному требованию.

— Потому что она выбивает из звериного облика в человеческий, чего до этого… не совсем разумного Соколова никак не может дойти, — почти спокойно ответил Тимофеев. — Он сваливается на проходной в голом виде и вопит о нарушении своих прав, а мне приходится приносить ему одежду, а потом позориться перед ректором.

А ведь была у меня мысль пройти рысью под отводом глаз. Как хорошо, что эта идея так и осталась нереализованной, а то бы на проходной развлеклись и за мой счёт.

— Вот уж точно могу пообещать не сваливаться на проходной в голом виде, Филипп Георгиевич, — выдохнула я.

— Так вы и не свалитесь, а застрянете, — пояснил Тимофеев. — Сваливаются только те, кто с крыльями. И ведь на проходной висит огромнейшее объявление, так нет: раз за разом пытается проскочить, говорит, что так будет намного быстрее. И раз за разом мне звонят и просят прийти на проходную с одеждой. Как же не повезло с аспирантом! И не выгнать — просили за него такие личности, коим я отказать не могу. Имейте в виду, Елизавета Дмитриевна, что за вас не просили. Точнее, не просили оставить.

Он столь выразительно посмотрел, что сомнений не осталось: бабушка уже в курсе моей работы, и та ей активно не нравится. А Тимофееву не нравится моя бабушка, что немного обнадёживало.

— Вы тоже выступаете против устоев государства? — неожиданно спросил он.

— Упаси боже, — замахала я руками. — Уверяю вас, Филипп Георгиевич, я совершенно законопослушная особа. Честно говоря, ваш аспирант меня несколько пугает. Что касается моих проблем с Фаиной Алексеевной, то они возникли на почве принципиальных разногласий, которые невозможно было разрешить иным способом. Мы слишком разным видим моё будущее.

— И каким его видите вы? — заинтересовался Тимофеев.

— Я буду целителем, — уверенно ответила я. — Не знаю, насколько хорошим, но приложу все силы, чтобы стать одной из лучших. Поэтому мне хотелось бы, чтобы моя работа здесь была не просто механическим выполнением заданий. И да, я хотела посмотреть работы дедушки, но шкаф оказался заперт.

— Вы не читали их ранее?

— К сожалению, дома не было его книг, — огорчённо ответила я.

— Вы всё равно там ничего бы не поняли, — усмехнулся Тимофеев. — Ваших знаний не хватило бы, чтобы разобраться.

— Я взяла в библиотеке основы целительства. Собираюсь взять ещё анатомический атлас, потому что он необходим. Рано или поздно, но я разберусь.

— Похвальное рвение, — согласился Тимофеев. — Что ж, я подумаю, Елизавета Дмитриевна, что вам можно предложить в качестве научной работы.

— О… — растерялась я. — Спасибо большое.

— Не благодарите, — отмахнулся он. — У нас все занимаются делом. Значит, и вы должны. Он подошёл к книжному шкафу, сделал короткий пасс, достал «Введение в целительскую артефакторику» за авторством Седых и протянул мне. — Чтобы вы не считали, что у меня нет веских оснований не давать вам серьёзную литературу, попробуйте почитать.

Принимала тяжеленный том я с неожиданным благоговением, хотя совершенно не знала того, кто считался моим дедушкой. Почему-то показалось важным не опозорить его фамилию. Впрочем, кто знает, не отвернулся бы он от меня, поскольку внутри тела теперь другая душа?

— Можете сидеть вон за тем столом, — важно кивнул Тимофеев. — И в нём же хранить свои вещи, которые вы захотите сюда принести.

— Чашку? — неуверенно предположила я, поскольку понятия не имела, какие личные вещи приносят на работу. В самом деле, не комплект же запасной одежды, как у Соколова?

— Можно и чашку, но чай пить, только когда книги убраны на место. Да и вообще все бумаги.

— Их же можно почистить.

— Можно. Но многократные чистки магией портят книги, так что будьте, пожалуйста, аккуратнее.

Я заверила, что буду чрезвычайно аккуратна, разложила учебник на указанном столе и углубилась в предисловие, в котором целитель Седых пояснял, в каких случаях уместно использовать целительские артефакты, а когда лучше обойтись без них. На удивление писал он понятно, не переходя на научную заумь, но, возможно, всё ещё впереди?

Только предисловие я и успела прочитать, поскольку Тимофеев попросил меня ему ассистировать, и я то держала нужную лабораторную посуду, то бегала по всему помещению за ингредиентами, которые, как оказалось, нельзя было держать рядом. Именно поэтому Филипп Георгиевич и не собрал их, когда начал колдовать над спиртовкой, а вовсе не из-за забывчивости, как он мне пояснил, когда я спросила, не проще ли принести всё сразу. Также пояснял он каждое своё действие, обращая внимание на отдельные приёмы, облегчающие работу. Я старательно запоминала, изредка уточняя, правильно ли поняла.

А ближе к обеду вернулся Соколов. Сначала он опасливо заглянул в помещение, убедился, что начальник не злится и не собирается выставлять неугодного аспиранта, после чего только прошёл внутрь.

— Филипп Георгиевич, — кашлянул он, привлекая внимание, — я должен перед вами извиниться. Я, знаете ли, не в себе был, когда повёл себя столь неподобающим образом.

— Тогда нужно признать, что вы постоянно находитесь не в себе, — сварливо ответил Тимофеев. — В вашем возрасте нужно уметь держать себя в руках, даже если что-то вас вывело из равновесия. Какой из вас целитель, если эмоции на вас столь сильно влияют?

— Так я поэтому и решил пойти в артефакторы от целительства, — смущённо сказал Соколов.

— А не проще ли тренировать выдержку? Берите пример с Елизаветы Дмитриевны — совсем девочка, а ведёт себя как взрослый ответственный человек.

Соколов посмотрел настолько неприязненно, что захотелось показать ему язык, но это очень бы выбилось из образа взрослого ответственного человека, поэтому я сдержалась. Да и отвлекаться не хотелось: в этот раз Тимофеев доверил размешивать готовящееся зелье. Делать это стеклянной палочкой было не слишком удобно, но что дали, то дали.

— Я всё осознал, — совсем как нашкодивший мальчишка сказал Соколов. — И в дальнейшем обещаю не доводить до подобных эксцессов, Филипп Георгиевич.

Тимофеев вздохнул.

— Елизавета Дмитриевна, уступите своё место Павлу Владимировичу и идите обедать.

Соколов метнулся ко мне с радостью. Хотя чему там радоваться? Сейчас огребёт по первое число, борец с клановым произволом. Я неохотно отдала ему палочку, с которой уже успела сродниться, и спросила:

— А книгу мне вернуть в шкаф, Филипп Георгиевич? Или можно взять с собой?

— С собой нельзя. Пусть полежит на столе. Вечером вернёте на место, — нетерпеливо ответил он, глазами указывая мне на дверь. — И не торопитесь, еда требует вдумчивого отношения.

Пришлось попрощаться и уйти, тем более что время действительно приближалось к обеду. Но перед тем как идти к себе, я завернула в библиотеку и взяла анатомический атлас. Всё же без него сложно понимать некоторые моменты в учебнике по целительству. В идеале атлас нужно бы заиметь свой: чувствую, он мне неоднократно ещё пригодится.

Когда Полина открыла дверь, из кухни уже пахло чем-то вкусным, но обед ещё не был готов, по поводу чего она начала многословно извиняться, словно я ставила чёткие сроки. Я остановила поток её речей и прошла в спальню, намереваясь немного почитать «Основы целительства».

— Вам письмо принесли, — шепнул проявившийся Мефодий Всеславович. — Эта на адрес глянула, да в карман сунула.

Я кивнула, одновременно благодаря и показывая, что услышала, и отправилась на кухню, где Полина старательно перемешивала что-то на сковороде.

— Вы забыли отдать письмо, — почти спокойно сказала я.

— Ой, как это я? — не очень естественно удивилась она, вытаскивая уже помятый конверт из кармана юбки. — Действительно, совершенно забыла.

— Мои письма должны лежать у меня на столе, а не в ваших карманах, — заметила я. — Они, знаете ли, от этого мнутся.

— Да я не подумав сунула, Елизавета Дмитриевна, — залепетала она. — Вы уж простите, всех богов ради.

— Слишком часто мне вас приходится прощать, Полина, не находите?

Я не стала слушать её оправданий, сразу вышла из кухни. Злая я была, как рысь, когда её охоте помешали, могла и наорать не хуже, чем не так давно Соколов. О какой сдержанности могла идти речь, когда приходится терпеть под боком шпионку?

От кого письмо, я посмотрела только в спальне — отправителем значилась Оленька Хомякова.