Глава 12

Это письмо казалось непривычным: коричневатая бумага конверта, множество разноцветных марок, несколько штемпелей, ровные строчки, выписанные округлым Оленькиным почерком, и на обороте солидная сургучная печать, треснувшая посередине. Если бы не общая помятость, выглядело бы письмо очень представительно, но пребывание в кармане прислуги не пошло ему на пользу.

— Скоростной почтой отправлено, — прокомментировал Мефодий Всеславович, видя, что я не тороплюсь открывать. — Значит, важное что-то.

— А скоростной это как? — уточнила я, почему-то представив отчаянно машущего крыльями почтового голубя.

«Дорого, зато быстро и надёжно. Пользуйтесь услугами Транспортной компании Голубевых-Почтовых». Кажется, даже что-то такое я видела среди объявлений.

— Магической, — пояснил домовой. — Она дорогущая — жуть. Это же портал по факту, только маленький совсем.

— Портал от отправителя к адресату? — удивлённо уточнила я. — Но письмо же принесли?

— Да вы что, Елизавета Дмитриевна? От отправителя к получателю только маги могут, или же это стоить будет… — он поднял глаза к потолку, словно высчитывая что-то. С вычислениями у него явно не сложилось, потому что он почти сразу недовольно выдал: — Очень дорого будет стоить. А смысл переплачивать, если можно артефактом в нужное почтовое отделение перебросить, а оттуда курьер отнесёт?

— Действительно, никакого смысла, — согласилась я и доломала сургуч.

Наверное, существовали какие-то другие, правильные способы вскрытия, потому что Мефодий Всеславович укоризненно цокнул языком, явно намекая на то, что поступаю я сейчас совершенно по-варварски, но сказать ничего не сказал, придвинулся и шею вытянул, чтобы поскорее узнать, что же там в письме.

Письмо всё же было от Оленьки, хотя у меня теплилась надежда, что внутри будет хотя бы маленькая, но записка от Николая, который напрямую ничего писать не мог, поскольку это было неприлично, как мне в своё время объяснила Оленька. С моей точки зрения, после того как я походила в рубашке её брата, эта предосторожность уже была совершенно лишней. И вообще, как пробираться к девушке в спальню ночью — так главное, чтобы никто не узнал, а письмо написать, видите ли, неприлично.

Впрочем, содержимое письма по большей части касалось как раз наших отношений и проистекающих из них проблем. Оленька сообщала, что Фаина Алексеевна ответа не дала, отложила до возвращения Николая и разговора со мной. И это было весьма тревожно: значит, был у княгини в рукаве какой-то туз, позволяющий рассчитывать, что всё пойдёт так, как нужно ей. Возможно, собиралась выманить меня из университета для серьёзного разговора? Николай, по-видимому, подозревал что-то подобное, потому что Оленька аж два раза написала пожелание не выходить из университета ни под какими предлогами, и оба раза ещё и жирно подчеркнула. «Коля вернётся — непременно со всем разберётся», — оптимистично закончила она передачу ценной информации, после чего перешла к выражению радости от того, что моя авантюра удалась, и рассказу о гимназии. Случившееся не могло не уронить тень на репутацию учебного заведения, поэтому сейчас проверяют на каждом уроке, все ли ученицы на месте, а развлекательные мероприятия вообще отменили. «Рысьина лютует» — написала Оленька, не сообщая, впрочем, в чём именно заключается лютование. Можно предположить, что она, как попечитель школы, наведалась туда и взгрела директрису за то, что у той прямо с занятий пропадают ученицы. Охраннику наверняка тоже досталось по первое число. Пожалуй, мне было их жаль, но виноватой я себя не считала: меня поставили в такие условия, что выбора, как такового, у меня не было, да и Булочка в своё время повела себя некрасиво по отношению ко мне, в точности выполняя поручение Рысьиной. Ну да и бог с ними. Точнее, Боги.

Далее Оленька расписала, кто как в классе отнёсся к моему побегу. Кто-то даже восхищался, но большинство осуждали. Возможно, как раз потому, что из-за меня у них отменили все балы, на которые Строгова с таким старанием заманивала кавалеров, жертвуя собой из последних сил. Разве что Тамара Яцкевич вздохнула с облегчением…

В самом конце письма Оленька засыпала вопросами о жизни в Царсколевске, словно я могла ответить хотя бы на один. Разве что про стоимость жилья, и то при университете. В конце концов, ей логичнее было бы спрашивать брата, о чём я ей непременно напишу. А написать и поблагодарить надо — если бы не её забота, у меня была бы серьёзная проблема с одеждой при появлении в Царсколевске. Такая предусмотрительность со стороны подруги не могла не восхищать.

— Из университета можно отправить письмо, не знаете, Мефодий Всеславович?

— Личное? — уточнил он. — Вряд ли. Здесь есть канцелярия, но она занимается письмами университета. А отделения обычной почты нет.

— А если попросить кого-нибудь? — задумалась я.

Но кого? Полину, которая сразу же оттащит письмо Рысьиным? И хорошо ещё, если это письмо отправится дальше, а не осядет серым пеплом где-нибудь в княжеском камине. Полину Аркадьевну? Вдруг она больше не появится, а если появится, то её тесное знакомство с Волковым наводит на некоторые подозрения относительно судьбы письма, вручи я ей его с просьбой отнести на почту. Соколова? Этот, может, и отошлёт, да только не факт, что не добавит в письмо своих прокламаций. Нет уж, лучше подождать Николая и отправить с ним. Он же пишет родным, вот и вложит весточку от меня для сестры. Думаю, задержку она мне простит: я же здесь практически на осадном положении.

Мои размышления прервала Полина сообщением о готовности обеда. На письмо в моей руке она посмотрела столь страдальческим взглядом, словно я её обездолила, вытащила из рук уже почти полученные деньги. Наверняка Фаина Алексеевна обещала премию за каждый клочок подозрительной бумаги из моей квартиры, а тут письмо, за которое можно выручить целое состояние. Но уж страдания прислуги меня точно оставили равнодушной.

— Елизавета Дмитриевна, — преданно глядя мне в глаза, сказала она. — Мне нужно сходить на рынок, за продуктами.

— Сходите, — разрешила я. — Но разве на рынок ходят не утром? Чтобы купить свежее?

— Так оно и сейчас свежее. Мороз же. Чему портиться? А стоит дешевле.

— То, что осталось. Фаина Алексеевна ограничивает в деньгах на расходы? — я делала вид, что не понимаю, куда она так срочно собралась.

— Фаина Алексеевна не любит расточительность. Она щедрая, но против лишних трат. А зачем переплачивать, если вечером можно то же самое купить в два раза дешевле? — затараторила Полина. — Так я могу сходить?

— Разумеется, я ведь уже разрешила. Кстати, когда у вас выходной?

— Боги, Елизавета Дмитриевна, да зачем мне выходной? — всплеснула она руками. — Как же вы одна-то? Разве можно?

Её нарочитое стремление угодить вызывало лишь глухое раздражение и желание завести артефакт для проверки еды на посторонние примеси. Или хотя бы выучить плетение. Кажется, я такое видела в учебнике для военных, в разделе бытовых. А ещё там был интересный раздел по допросу. Раньше мне казалось, что он никогда не пригодится, но сейчас я начинаю в этом сомневаться.

— Тогда я прямо сейчас и пойду? — воодушевилась Полина. — Чтобы быстренько туда-обратно и ужин вам вовремя приготовить.

— Да идите уже, — уже раздражённо ответила я.

Служанка, словно только и ждала, когда я начну на неё злиться, выскочила сразу, а буквально через минуту хлопнула входная дверь.

— Докладать побежала, — заметил проявившийся Мефодий Всеславович.

— Да что она нового скажет? Такого, чего бы Рысьина не знала или о чём бы она не догадывалась. Понятно же, что Николай сообщит о том, что ему пока не отказали.

— Но и предложение не приняли.

— Не приняли, — согласилась я. — Эх, нужно было сразу в газету объявление о помолвке подавать, тогда бы бабушка не отвертелась. Важно сообщила бы всем интересующимся, что именно это и планировала.

— Так не взяли бы объявление без её подтверждения, — удивлённо ответил Мефодий Всеславович. — Все клановые объявления с подтверждением от глав кланов идут.

— Со всех сторон обложили! — в сердцах сказала я. — С таким трудом сюда добралась, так теперь ещё и удержаться надо. Смотреть, чтобы не подлили чего.

— Я присмотрю, — предложил Мефодий Всеславович. — Токмо не станут Рысьины сейчас подливать. Вам же через охрану проходить, а там заметят, ежели что не так, и не пропустят.

— Если им не заплатят, чтобы глаза закрыли.

— Это ж скоко заплатить нужно? Ежели узнают, такого мага на работу никто не возьмёт более, — запротестовал Мефодий Всеславович. — Да и не одному тогда давать надоть, а всей смене. Нет, Елизавета Дмитриевна, ежели вам чего и подольют, то только снаружи. А Полина эта так-то аккуратная, да и готовит хорошо. А чтобы не сделала пакости, на то я есть.

Уверенность домового немного обнадёживала, а то я пока не могла решить: выставить ли Полину или оставить. Новую прислугу и перекупить могут, а эта — уже известное зло…

Возвращалась в лабораторию я с некоторой опаской. Мало ли, вдруг Филипп Георгиевич отправил меня подальше, чтобы не было свидетеля того, как он расправляется с оскорбителем? Конечно, он выглядел спокойным, когда меня отправлял на обед, но я-то помню, как он взбесился в конце разговора с аспирантом.

Дверь я открывала осторожно, но она всё-таки предательски скрипнула, и когда я заглянула, Соколов уже выжидающе смотрел, стоя рядом со входом. Был он один, заведующего и след простыл. Если судить по отсутствию пальто на вешалке, то Филипп Георгиевич отправился на обед.

— Елизавета Дмитриевна! — воодушевлённо сказал аспирант, помогая мне снять тулупчик.

Тот самый, Оленькин, на волчьем меху. Рысьина мне среди прочих вещей презентовала премиленькую шубку, но тулупчик был куда символичней. Жалко, что коврик так и остался в Ильинске, а то бы я и на нём с удовольствием попрыгала.

— Как я рад, что это вы, а не кто-нибудь из этих замшелых старикашек. Не лаборатория, а паноптикум какой-то, — продолжал радоваться моему появлению Соколов, не забыв при этом презрительно фыркнуть при упоминании старших коллег.

— Зачем же вы пошли в этот паноптикум?

Соколов ненадолго смутился, нашёлся почти сразу:

— Так должен же кто-то двигать науку? Целительская артефакторика — необычайно перспективное направление, открывающее массу возможностей, которые профукивают древние старцы, не готовые к новым веяниям.

Но воодушевление было наигранным. Наверное, попал он сюда по той же причине, что и я, — где место было, туда и взяли. Говорить я это, разумеется, не стала, тем более, в чём-то он был прав: артефакторика действительно перспективное направление.

— Филипп Георгиевич вас простил?

— Меня простил? — оскорблённо переспросил Соколов. — Это мне надо было его прощать.

— Оскорбили его вы, — заметила я.

— Я его не оскорбил. А вот он… Он вполне мог бы оформить для меня допуск на пролёт.

— Разве это возможно? — невольно удивилась я. — Я была уверена, что запрет для всех.

— Как же, для всех. — Соколов несколько раз взмахнул руками, словно разминаясь перед полётом. — Уткин прекрасно пролетает туда и обратно ежедневно. Ещё бы, он глава университетской бухгалтерии, а я всего лишь аспирант.

— А не холодно Уткину? — уточнила я, поражённая такими сведениями в самое сердце. — Зима же.

— Разумеется, холодно. Он, когда по дороге задумывается, всегда на юг отклоняется, — мрачно подтвердил Соколов. — Потому что зима и потому что Уткин, что с него взять? У него инстинкты на первом месте в подкорке записаны, ничем не выбьешь. А того, у кого голос разума забивает инстинкты, дискриминируют. Хотя, казалось бы, летать должны запрещать Уткину: сегодня он долетит до университета, а завтра захватит мешочек в клюв — и на юга, прожигать жизнь.

— Сколько там утка унесёт…

— Не утка, селезень. Уткин же мужчина, — снисходительно пояснил Соколов, — а мужчины у уток — селезни.

— Самцы.

— Что? — удивился он.

— Мужские особи у животных обычно называют самцами.

— Так это у животных, а мы же не животные. Мы люди, — убеждённо сказал Соколов. — Вот только почему-то одни получают больше других. Наверное, крякают громче.

Я поняла, что вопросы угнетения Соколовых могут обсуждаться ещё очень долго, поэтому кивнула, как бы соглашаясь со словами аспиранта, и прошла к своему столу, на котором мена ждала книга, написанная Седых. Предисловие я успела просмотреть при Тимофееве, теперь собиралась перейти к более информативной части. Первая глава уже называлась «Типы целительских артефактов».

— Елизавета Дмитриевна, вы должны поговорить с Филиппом Георгиевичем, — Соколов нагло уселся на край моего стола. — Соболевы уважают Рысьиных, поэтому он вам не откажет.

— О чём должна поговорить?

— О разрешении на проход в зверином облике.

— Помилуйте, Павел Владимирович, — я невольно рассмеялась. — Если он отказал вам, то мне тем более не будет выбивать такого разрешения. Да и не нужно оно мне, я не собираюсь никуда рысью бегать из университета.

— Так я и не прошу вас, чтобы вы для себя разрешение получали, но для меня.

— Простите, Павел Владимирович, — сухо сказала я, придвигая к себе книгу и тем самым давая понять, что наш затянувшийся разговор мне совершенно неинтересен, — но правила для того и существуют, чтобы их выполнять. Не просто так же ввели это ограничение, а наверняка по серьёзной причине.

— Скажете тоже, Елизавета Дмитриевна, — разочарованно протянул Соколов и слез со стола, — по серьёзной причине. Всё из-за Мышкина, будь он неладен. Стащил ценный артефакт, а мы теперь страдай все.

— Артефакт можно и в человеческом облике стащить, — заметила я.

— В человеческом через проходную не пронести, а в зверином через проходную необязательно.

Он столь тяжело вздохнул, что я заподозрила: все его попытки получить допуск — не что иное, как подготовка к очередному ограблению университета. Ведь с тем, что пронесла мышка, вполне может улететь и сокол, даже мелкий и общипанный. Почему-то казалось, что зверь, то есть, разумеется, птица моего собеседника, именно такая, неказистая. Но просить его продемонстрировать я не стала по вполне понятной причине: не дай боги, решит, что я с ним заигрываю.

Разочарованный аспирант отошёл к лабораторному столу, где начал снимать крошечные стружки с маленького розового куска дерева, а я наконец открыла книгу и приступила к чтению.

«Целительские артефакты бывают следующих типов: диагностические, терапевтические, хирургические и лабораторные» Ещё я успела выяснить, что внутри каждого типа есть ещё деление на артефакты для владеющих и не владеющих магией.

— Елизавета Дмитриевна, а помойте-ка мне вот эту колбу. Срочно нужно, а ни одной чистой нет, — раздался командный голос Соколова. — Между прочим, это обязанность лаборанта — следить за чистотой лабораторной посуды. Тимофеев должен был вас проинструктировать.

Я молча взяла указанную колбу и пошла мыть, хотя мне показалось, что сейчас в аспиранте говорит исключительно вредность и желание показать, что сам он — персона куда значимей меня.

Я даже в зеркале над раковиной видела, каким довольством лучится его физиономия. И не только его. В этот раз я даже не заорала, опять заметив в отражении лису. Теперь я её видела и обычным зрением. Причём если концентрировать взгляд на ней, она сразу становилась едва заметной и просвечивающей, но стоило посмотреть на что-то другое в отражении, красные глаза сразу ярко вспыхивали, словно пытаясь просветить меня насквозь. Тем не менее я мужественно домыла колбу, сполоснув дополнительно указанным раствором и промыв после него дистиллированной водой, и только потом отошла от раковины. В пяти шагах лиса пропала совершенно, словно растворилась за зеркальной поверхностью. Но я знала, что она там и ждёт меня.

Пожалуй, в ближайшее время я поостерегусь смотреться в зеркала. В самом деле, чего я там не видела?