Глава 18

В одиночестве просидела я недолго. Тимофеев ворвался в лабораторию как вихрь, со скоростью, приличествующей скорее аспиранту Соколову, чем серьёзному солидному заведующему лабораторией, обладающему, ко всем прочим достоинствам, ещё и выдающимся животом.

— Елизавета Дмитриевна, как замечательно, что вы уже здесь, — сказал он настолько бодро, что я заподозрила грядущие неприятности. — Что это вы такое читаете? — Я не успела ответить, как он подошёл и бесцеремонно цапнул со стола томик Воронова. — Так я и думал. Боги мои, Елизавета Дмитриевна, где вы взяли эту пакость?

Говорил он с таким отвращением, что я невольно покраснела и жалко пролепетала:

— Мне дал эту книгу штабс-капитан Волков. Сказал, что она очень интересная.

— Александр Михайлович? Я был о нём лучшего мнения, — пренебрежительно заметил Тимофеев. — Антинаучные бредни могут быть интересны только тем, кто сам далёк от науки. Эта дрянь, — он экспрессивно потряс перед моим носом книжицей, — не имеет никакого отношения к истинному положению дел, поэтому чтобы я в своей лаборатории её не видел. Уберите с глаз моих долой. Не дай боги, кто-то узнает, что в моей лаборатории читают Воронова, позору не оберёшься. Коллеги засмеют.

Он швырнул книгу на стол передо мной и гневно засопел.

— А что именно здесь не соответствует истине? — осторожно уточнила я. — Количество артефактов с силой Тёмного бога или их влияние на носителей?

— Выводы, — отрезал Тимофеев. — Неуважаемый господин Воронов подогнал нужные ему результаты, придал видимость научного исследования и попытался получить признание. И всё для чего?

— Для чего? — послушно спросила я, поскольку Тимофеев явно ждал, когда я это сделаю.

— Чтобы добиться оправдания. Он убил своего брата ради наследства и собирался прикрыться этой жалкой ненаучной теорией. Но ничего у него, голубчика, не вышло. Отправился на каторгу, как миленький. Хотя некоторые и считали, что ему самое место у целителей душ, но, на мой взгляд, там был лишь один голый расчёт и никакого помешательства.

— То есть россказни про второго зверя не имеют под собой оснований, Филипп Георгиевич? — уточнила я.

Вряд ли Волков не знал о репутации Воронова, а значит, подсовывая этот труд, он уже играл нечестно и хотел так напугать, чтобы я немедленно побежала к нему за спасением от участи хуже смерти.

— Почему не имеют, Елизавета Дмитриевна? — снисходительно ответил Тимофеев. — Имеют. Но это бывает редко и обычно заканчивается полным исчезновением одного из зверей, а вовсе не смертью и безумием носителя, как хотел доказать неуважаемый господин Воронов. Да, расставание с одной из ипостасей носители переживают очень тяжело, но переживают. И вообще, Елизавета Дмитриевна, убрали бы вы эту пакость со стола, у нас тут августейший визит намечается. Не дай боги, заметит кто. Доказывай потом, что я эту глупую теорию не поддерживаю. Репортёрам только подавай сенсацию. В стол вон уберите, и побыстрее.

— Августейший визит? — уточнила я, запихивая злополучный томик в верхний ящик и прикрывая его стопкой бумаги на всякий случай.

— Цесаревич с невестой вскоре должны наведаться, — куда более благодушно сказал Тимофеев. — Софья Данииловна делает вид, что патронирует лечебницы, вот и будут опять с нами беседовать на предмет того, чем мы можем помочь её подопечным.

— Почему делает вид? Может, она принимает живейшее участие в их работе, Филипп Георгиевич? — возразила я.

Хотя если Софья Данииловна хоть немного похожа на Ксению Андреевну, то живейшее участие она принимает лишь в том, что ей нужно для поддержания собственного имиджа, уж не знаю, какого именно. Но судя по пренебрежению Тимофеева, имидж там довольно-таки ущербный получается.

— Софья Данииловна-то? Шутить изволите, Елизавета Дмитриевна. Сразу видно, не допускала вас княгиня ни к чему серьёзному, а то знали бы, что она из себя представляет. Решение Львовых породниться с Соболевыми было совершенно правильным, вот только не ту кандидатуру выбрали, — проворчал Тимофеев.

Тут я наконец вспомнила предупреждение Соколова, что Тимофеев в родстве с Соболевыми, и порадовалась, что не успела сказать ничего лишнего. А ещё поняла, что сам Тимофеев, скорее всего, находится в оппозиции к действующему князю, если позволяет себе критиковать его решение в присутствии посторонних. Или всё дело в том, что Филипп Георгиевич хотел бы видеть на троне другую представительницу своего клана?

— По отзывам, Софья Данииловна — чудесная барышня, — осторожно вставила я в возмущённую речь заведующего лабораторией. — Нежная и отзывчивая.

Тимофеев открыл было рот, но наверняка тоже вспомнил, что не в его интересах вываливать на посторонних подробности внутриклановой жизни. Особенно учитывая, что Рысьины не были близки с Соболевыми. Во всяком случае приязни между моей бабушкой и Филиппом Георгиевичем не наблюдалось при их последней встрече.

— Что это мы всё болтаем и болтаем? — спохватился он. — К нам же скоро придут, а негодник Соколов опять оставил гору грязной посуды. И халат его в чём-то совершенно неприлично измазан. Потрясающе неаккуратный господин.

— Я могу попробовать почистить магией, — предложила я несколько неуверенно, памятуя неудачу с ковром.

Халат Соколова действительно представлял из себя печальное зрелище: замызганный, с мелкими хаотично разбросанными дырками, после вчерашней работы аспиранта он ещё украсился грязными потёками, в основном на рукавах. Неужели Соболев ими вытирал лабораторную посуду? С него сталось бы.

— Ой, нет, — всполошился Тимофеев. — Лучше по старинке отправить в прачечную. Боги знают, чем Соколов измазался, ещё среагирует каким-нибудь причудливым образом. Нам возгорания не нужно.

— Мне отнести в прачечную? — уточнила я.

— Вот ещё, пусть господин Соколов сам беспокоится о своих вещах, — пробурчал Тимофеев. — Что-то он опаздывает сегодня. Не дай боги, опять решил полетать. — И очень тоскливо и еле слышно: — И не выгонишь же паршивца…

По указаниям Тимофеева я заметалась, собирая всю грязную лабораторную посуду, которую Соколов умудрился оставить в больших количествах и в самых неожиданных местах. Пару пробирок точно придётся выбросить: застывшая в них субстанция напоминала эпоксидную смолу, мёртво схватившуюся со стенками. Неоднородную смолу — в пробирках наблюдались завихрения неопределённо-грязноватого вида. На завихрения я смотрела особенно упорно, поскольку боялась встретиться взглядом с лисой, неодобрительно посматривавшей за моими передвижениями из зеркала. При беглом взгляде она почему-то стала казаться несчастной, словно слышала наш разговор с заведующим лабораторией и опасалась, что, выбирая между ней и рысью, я выберу рысь, а ей придётся уйти в никуда. Собственно, имей я такую возможности, лисы бы у меня точно уже не было, как и тёмных пятен от неё в ауре.

— Быстрее, Елизавета Дмитриевна, — тем временем командовал Тимофеев, самостоятельно наводя порядок на своём столе, к которому он никому не позволял подходить. Боялся, наверное, что пропадут любовно выведенные на пыли формулы, которые он сейчас собственноручно уничтожал. — Что вы возитесь с этим стеклом? Не отмывается — смело выбрасывайте.

Халат Соколова он в конце концов свернул в неопрятный комок и засунул в один из столов. После чего окинул орлиным взором лабораторию, но решить, что ещё следует сделать, не успел, поскольку в помещении внезапно стало многолюдно.

Сперва туда просочились пара типов в гражданской одежде, но с выправкой, выдающей их принадлежность к военным. А ещё у них были холодные оценивающие глаза и чуть вытянутые носы, вынюхивающие всех посторонних и всё постороннее. Лабораторное стекло я уже домыла, но в воздухе ещё висели запахи, бьющие прямо по нежным оборотневым носам, отчего один тут же чихнул и гнусаво сказал:

— Чисто.

Вслед за ними в лабораторию ввалилась группа нарядных кавалеров и одна дама, которая сразу радостно приветствовала Тимофеева, показывая, что родство для неё не пустой звук. Была она очень худа, имела густые волосы цвета спелой пшеницы, уложенные в высокую причёску, и неприятную улыбку, показывающую мелкие острые белые зубки. Простого фасона платье было украшено пышным бантом у горла, наверняка призванным замаскировать отсутствие груди.

— Как продвигаются ваши исследования, дядюшка? — защебетала она, процокав каблуками сразу к Тимофееву. — Мишель считает, что вы занимаетесь одним из важнейших направлений в целительстве.

Мишелем, по всей видимости, она обозвала наследника престола, который был довольно похож на своего отца, портрет которого висел у нас в гимназии, так что с опознанием у меня проблем не возникло. Хотя встреть я его на улице, никогда бы не подумала, что это тот самый Михаил Александрович, которого прикрыл собой мой Хомяков. Уж я бы ради этого типа рисковать собой не стала.

Потому что был он… совершенно обычный. Таких на улице — каждый второй ходит, если не каждый первый. Хотя, казалось бы, настоящий принц, да ещё оборотень-лев должен привлекать внимание и внешней красотой, и внутренней силой. Но ни того, ни другого не наблюдалось. Карликовый какой-то лев собирается возглавлять нашу страну. Но какой-никакой, а законный правитель, и нужно придумать, как ему незаметно подсунуть реликвию. Была бы она сейчас при мне, глядишь — и вернулась бы к владельцам.

— Именно так, Софи, — важно кивнул Михаил Александрович и лениво обвёл глазами лабораторию, задержавшись на мне с истинно мужским интересом. Сразу видно, что девушки его привлекают куда больше науки: — Вы ведь Рысьина, если мне не изменяет память?

София Данииловна развернулась так споро, словно была не девушкой, а флюгером, быстро реагирующим на изменение ветра. Тимофеев был забыт и оставлен, она же устремилась к жениху, вставь так, что оказалась между мной и им. И всё это за считаные мгновения, я даже ответить ничего не успела.

— Разумеется, Рысьина, — переключила Соболева внимание на себя. — Нам же говорили, что она здесь работает. Странный выбор для представительницы такого крупного клана. И это в то время, когда нам не хватает рук для нашего благотворительного общества, — с искренним возмущением закончила она.

— Не преувеличивай, Софи, — лениво бросил Львов, продолжая на меня глядеть, как на какое-то диковинное существо. — Возможно, работа здесь принесёт пользы больше, чем в вашем обществе.

В котором наверняка рук если и не хватает, то только тех, кто может правильно удерживать чашку, а заседания наверняка проходят параллельно с перемыванием косточек неугодным особам. Не хотелось бы мне попасть им на язычок.

— Что ты такое говоришь, Мишель? — возмутилась Соболева. — Наше благотворительное общество приносит огромную пользу. Твоя сестра это понимает, поэтому и взвалила на себя столь тяжёлый труд, который не каждому по плечу.

Я бы с удовольствием поменялась местами с Ольгой Александровной, во всяком случае, на время этой инспекции, и мне кажется, что охрана не очень и возражала бы против такой замены. Во всяком случае, один охранник — так точно. Но вместо этого смелого заявления я всего лишь сказала:

— Боги каждому дают ту ношу, которую человек в состоянии вынести.

— Не всегда мы видим знаки богов, — парировала Соболева. Ей ли не знать — святилище Горностаевых для их клана закрыто. — И никто, даже мы сами не знаем предела собственной выносливости.

Смотрела она с крайней степенью неприязни, почему-то решив, что я пытаюсь привлечь внимание её жениха. Право слово, привлеклось оно безо всякого моего на то желания. Похоже, о любви в будущем браке и речи не шло, одни политические выгоды. А невеста ревнует уже даже не к поступкам, а к разговорам. Привлекать внимание этой пары мне совершенно не хотелось, поэтому я бросила умоляющий взгляд на Тимофеева.

— Елизавета Дмитриевна у нас работает недавно, — пришёл он мне на помощь, — поэтому вряд ли сможет рассказать о том, чем мы тут занимаемся, Ваше Императорское Высочество.

— Почему же? — неожиданно ответил Львов. — Взгляд нового человека может подметить то, на что постоянно работающий не обратит внимания, не так ли, Елизавета Дмитриевна?

Софья Данииловна разве что не задымилась от злости, сжав губы совсем в тонюсенькую ниточку и сверля меня гневным взглядом. Злить её ещё больше не было ни малейшего желания. Непредусмотрительно злить будущую императрицу.

— Боюсь, Ваше Императорское Высочество, я не столь наблюдательна, — осторожно ответила я. — Я только вступила на эту дорогу и даже маленького шажка по ней не сделала, поэтому не могу судить о проделанной тут работе, хотя мне она кажется грандиозной.

— Вот как? — не отставал от меня Львов. — Первый шажок, говорите? И почему вы решили выбрать целительскую стезю?

— Семейная традиция, — опять попытался переключить внимание на себя Тимофеев. — Дедушка Елизаветы Дмитриевны был выдающимся целителем и совершал такое, к чему мы до сих пор подойти не можем.

— Почему не можете? — наконец отвлёкся от меня Львов.

— Никто не может повторить, — пояснил Тимофеев с тяжёлым вздохом. — А записи Седых, увы, утеряны.

— Как такое случилось, Филипп Георгиевич, если они были столь важны? — сурово спросил Львов, проявляя истинно монаршее неудовольствие.

— Сам диву даюсь, Ваше Императорское Высочество, — ответил Тимофеев с явным сожалением. — У покойного была прекрасная библиотека, посвящённая целительским делам, она тоже пропала. В его доме не нашлось ни единой бумажки. Я считаю это настоящим преступлением против целительства. Да что там против целительства? Против государства.

Я невольно вздрогнула. В нашем доме все бумажки тоже вычистили. Возможно, они сейчас лежат вместе с бумагами покойного Станислава Андреевича? Или эти происшествия вовсе не связаны? И не про эту ли библиотеку говорил дух, если его слова вообще имели какой-то смысл?

Филипп Георгиевич разразился речью о пользе целительской артефакторики, я же бочком, по стеночке начала продвигаться к выходу, не желая привлекать более внимание ни цесаревича, ни его нервной невесты. Я уже почти добралась до двери, как вдруг та распахнулась, явив воинственного Соколова, который размахивал каким-то свёртком и орал:

— Смерть сатрапам!

От неожиданности я запнулась, полетела прямо на аспиранта и выкатилась с ним в коридор, в ужасе ожидая, что его бомба взорвётся прямо сейчас и разметает на части не только его, но и меня. Но охрана оказалась на высоте, тут же среагировав, прикрыла каким-то плетением отлетевший свёрток и скрутила незадачливого нападающего, стряхнув меня с него, как нечто, совершенно незаслуживающее внимания. Похоже, Тимофеев избавится наконец от столь ненавистного ему сотрудника.

— Какая вы героическая барышня, — восхищённо сказал подошедший ко мне Львов и подал руку, чтобы я могла на неё опереться, поднимаясь с пола. — Не каждая решится пожертвовать собой ради других.