Глава 19

— Жертвовать собой ради императорской семьи — долг каждого подданного, — неприязненно процедила София Данииловна. — Я бы сказала — священный долг.

И окинула меня таким взглядом, что я в раздражении выпалила:

— Что-то я не заметила, чтобы вы принимали этот долг на себя. Пренебрежение интересами империи налицо.

Делать такие заявления, сидя на полу, получается не слишком убедительно, но я чувствовала себя так, словно либо бомба всё-таки взорвалась, либо по мне пробежала толпа спасителей будущего монарха, а именно: совершенно разбитой. А тут ещё радостно засверкал вспышкой фотограф, запечатлевая редкую по драматизму сцену: наследник престола помогает своей спасительнице.

— Я член императорской семьи, — снисходительно бросила Соболева и посмотрела на меня этак сверху вниз, как на мелкое насекомое у своих ног.

— Пока нет.

— Вот именно, Софи, — выразительно сказал Львов и, видя, что я не тороплюсь принимать его помощь, ухватил меня, поднял на ноги и встряхнул так, что зубы клацнули. Мои — от встряхивания, Софии Данииловны — от злости. — Вы в порядке, Елизавета Дмитриевна?

— В совершеннейшем, — подтвердила я и на всякий случай прислонилась к стене. Ноги держать отказывались, но если Львов продолжит столь внимательно ко мне относиться, то София Данииловна исправит неаккуратность бомбиста хотя бы по отношению к моей персоне. По отношению к жениху исправлять до свадьбы будет крайне неосмотрительно. — Я вам весьма признательна, Ваше Императорское Высочество, за помощь.

— Это самое меньшее, что я могу для вас сделать. Вы всех нас спасли.

Тем временем к соколовскому свёртку, так и не рванувшему до сих пор приблизился один из охранников и предельно осторожно начал снимать слои бумаги. Сам же неудачливый бомбист стоял, подняв подрагивающие руки и уткнувшись лицом в стену, на которой виднелись кровавые разводы. Про смерть и про сатрапов он почему-то уже ничего не говорил, молчал как партизан. Проникся, наверное, важностью своей миссии по уничтожению монархов.

— Книги! — наконец крикнул охранник и потряс над полом каждым томиком.

Книги были совершенно обычными, поэтому из них ничего, кроме пыли, не высыпалось. Соколов громко хлюпнул разбитым носом и прогнусавил:

— Я же сказал, что это была всего лишь шутка.

— Хорошенькая шутка! — возмутился Тимофеев. — Ваши шутки, Павел Владимирович, дурно пахнут. В каком свете вы выставили нашу лабораторию перед гостями? Ничего, теперь у вас будет время подумать. Посидите в тюрьме, разберётесь, что приличному человеку делать можно, а чего необходимо избегать.

— Я показал несовершенство дворцовой охраны, — прогундел Соколов и шмыгнул носом. — Можно сказать, выявил огромную дыру в безопасности. За что меня в тюрьму?

Он повернул голову и возмущённо блеснул глазами. Нос у него был разбит, если не сломан, и кровь текла на пиджак и рубашку не обильно, но и не торопилась останавливаться. Фотограф радостно переключился на него и сделал пару снимков, наверняка весьма эффектных.

— Какую дыру? — возразил охранник. — Будь у вас в руках что-то опасное, мы бы засекли артефактами, а книгами вам никого не убить. Разве что напугать.

— Ах, это были всего лишь книги? — восторженно переспросила София Данииловна, и по её лицу разлилось неземное блаженство. — Получается, Елизавета Дмитриевна из-за тяги к знаниям уронила бедного аспиранта и разбила ему нос? Как неблагородно с её стороны нападать на ничего не подозревающих господ. Впрочем, Рысьины всегда отличались плохим воспитанием.

В улыбке она расплылась совершенно крысиной, наверняка кто-то из этих мелких грызунов потоптался в её родословной совсем недавно, иначе ничем не объяснить желтизну её острых противных зубов.

— Где уж нам до воспитания Соболевых, — пропела я в ответ. — Которые готовы оправдать даже прямое оскорбление монархии, если это им выгодно.

— Елизавета Дмитриевна, — прошипел теперь уже Тимофеев. Так прошипел, что я сразу вспомнила, что, наехав на клан Соболевых, наехала и на него. — Не обобщайте.

— Тимофей Филиппович, но я же правильно понимаю, что София Данииловна — соболевский эталон воспитанной барышни? И чем она сейчас, по-вашему, занимается? Пытается прикрыть задницу вашему аспиранту.

— Ой, — сказала София Андреевна, прислонилась к стене, зажмурилась и замахала руками у своего лица. — Я ничего не слышала, совершенно ничего.

У неё началась самая настоящая истерика, Тимофеев тоже выглядел несколько обескураженным, Львов же с трудом сдерживал смех. Похоже, слово «задница» приличные барышни не употребляют. Но они много чего не должны употреблять, и этим правилом пренебрегла не только я, но и Соболева, так что я ничуть не смутилась.

— Я же не забыл надеть брюки? — неожиданно прозвучал неуверенный вопрос Соколова.

И это словно прорвало плотину. Львов перестал сдерживаться и захохотал, ему вторила охрана. Даже Тимофеев пару раз хрюкнул, поскольку пытался не рассмеяться, полагая это несолидным действием. Теперь покраснела уже я, и столь же осторожно, как ранее пыталась покинуть лабораторию, постаралась в неё попасть. В конце концов, я ничего не должна доказывать этой облезлой курице, которая по недоразумению считает себя соболем, а значит, всем будет лучше, если мы не станем друг друга злить.

В лаборатории я позволила себе расслабиться, поскольку там никого не было. Из коридора доносился противный голос Софии Даниловны, которая продолжала настаивать на освобождении Соколова, что не нашло понимания, ни у охраны, ни у Львова, ни у Тимофеева. Заведующий лабораторией заметил, что даже если не было злоумышления на наследника престола, налицо злостное хулиганство, которое никак нельзя оставить безнаказанным.

— Закон для всех, — сказал веское слово Львов. — Не нам решать степень его вины, а суду.

— Но, Мишель, зачем господину Соколову лишние страдания? Ты же можешь его сразу помиловать?

Слушать дальше я не стала, не настолько меня волновала судьба аспиранта. Я открыла книгу дедушки там, где остановилась в прошлый раз, и попыталась углубиться в чтение. Получалось это плохо. С одной стороны, я усиленно старалась не обращать внимания на творящийся в коридоре балаган, с другой — приходилось постоянно перечитывать одну и ту же фразу, чтобы наконец понять, что же там написано. Напрягалась я напрасно, потому что внезапно спор переместился в лабораторию. Точнее, переместился Львов, но его невеста не пожелала остаться за порогом. Правила приличия я помнила смутно, но то, что в присутствии августейших особ сидеть нельзя, знала точно, поэтому подскочила и застыла около стола.

— Елизавета Дмитриевна, я ваш должник, — пылко сказал Львов.

— Боги мои… — пробормотала София Данииловна, закатив глаза к потолку. Наверное, увидела там богов и не могла не воспользоваться возможностью рассмотреть повнимательнее.

— Как оказалось, опасности не было, — заметила я, решив вообще не упоминать о том, что никого спасать не собиралась, а налетела на Соколова случайно.

— Вот именно, — победно припечатала невеста цесаревича.

— Но вы ведь этого не знали, — сказал Львов, лишь недовольно дёрнув ухом в сторону невесты.

На её месте я бы притихла: если лев придёт в бешенство, мало нам не покажется, даже если он совсем карликовый. Но Софии Данииловна так не думала, потому что ей пришла в голову новая идея:

— Мишель, они вполне могли договориться с аспирантом за спиной у милого руководителя лаборатории, чтобы поставить того в неловкое положение. Тимофей Филиппович обещал нам артефакты. Наверное, это кому-то не понравилось.

— Неужели? — Львов развернулся к невесте, и было в его лице что-то такое, отчего она задушено пискнула и отпрыгнула к двери. Наконец и у Соболевой сработал инстинкт самосохранения. Жаль, что у меня он временами напрочь отключается. — А может, это вы дорогая, договорились с Соколовым с целью сделать интереснее посещение лаборатории вашего родственника? Поэтому и выгораживаете его сейчас?

Последние слова он уже не проговаривал, а рычал, и даже, кажется, увеличился в размерах. Во всяком случае я стала казаться себе очень маленькой, но не настолько, чтобы взбешённый лев меня не заметил. Захотелось залезть под стол и притаиться. Или на шкаф — там выше вероятность, что не достанут. Зря, ох зря, я полагала его безобидным и карликовым.

Соболева вылетела в коридор и тут же отыгралась за свой испуг, начав громко ругаться с Тимофеевым. Наверное, с начальником охраны скандалить пока статус не позволял, а сорваться на ком-то требовалось. Львов же повернулся ко мне и, успокаиваясь на глазах, вальяжно произнёс:

— Нас прервали, Елизавета Дмитриевна. Я считаю, что ваша храбрость непременно должна быть вознаграждена.

— Ой, да сколько там этой храбрости, — попыталась увильнуть я от чести, которой, как ни крути, достойна не была. — Тем более что, как выяснилось, и опасности никакой не было, Ваше Императорское Высочество.

— Вы этого не знали, но решили пожертвовать собой, чтобы спасти всех.

В дверном проёме появился фотограф, и пару раз сверкнула вспышка. Надеюсь, на фотографии у меня не будет глупо выпученных глаз, если вдруг её решат где-нибудь напечатать. Хотя на месте бабушки, я бы заплатила, но не за ретушь портрета, а чтобы ни одной статьи о сегодняшнем инциденте не появилось.

Пафосная речь Львова заставила меня подстроиться и выдать в ответ:

— Для меня главная награда — что все остались живы и здоровы, Ваше Императорское Высочество. Другой награды мне не надо.

— Ах да, Елизавета Дмитриевна, вы же будущий целитель, — улыбнулся он. — Понимаю, почему чужая жизнь для вас так важна, и всё же хотел бы вознаградить вашу храбрость чем-то важным исключительно для вас. Решайте же, что вы хотите. Или решить за вас?

Я поняла, что он от меня не отвяжется, но насколько благоразумно обращаться к нему с любой просьбой? Да, он наверняка может заставить Рысьину меня отпустить из клана, но не останусь ли я при этом полностью беззащитной? Кроме того, подобная просьба ещё больше разозлит Соболеву, чей острый нос всё же время от времени показывался в проёме, дабы убедиться, что ничего неприличного не происходит, мы с её женихом разделены столом и не пытаемся слиться в страстном поцелуе. Надо как-то донести до неё, что я не претендую на этого представителя мужского пола. Точно!

— Возможно, Ваше Императорское Высочество, вы сможете мне помочь в одном очень деликатном деле, — вдохновенно сказала я.

— Да? — обрадованно выдохнул он почти мне в лицо, перегнувшись через стол. — И что это за деликатное дело? Возможно, нам стоит закрыть дверь, чтобы никто ничего не услышал?

— Ой, нет, Ваше Императорское Высочество, дело не настолько деликатное, — торопливо выпалила я, не желая оставаться с ним наедине: мало ли что придумают репортёры. Только очередного скандала мне не хватает. — Дело касается моей помолвки.

— Вашей помолвки, Елизавета Дмитриевна? — столь разочарованно протянул он, словно надеялся, что деликатное дело — это встреча с ним на нейтральной территории гостиничного номера. По всей видимости, вознаградить он собирался собственной персоной. — Вы с кем-то помолвлены?

— Пока нет, Ваше Императорское Высочество, — бодро отрапортовала я, делая вид, что не замечаю его разочарования. — Поручик Хомяков просил моей руки у княгини Рысьиной, но она так и не дала своего согласия, оттягивая ответ и наводя меня на самые чёрные подозрения.

— Вот как? Поручик Хомяков? И почему я не удивлён? Экая вы героическая парочка. Значит, вы, Елизавета Дмитриевна хотите, чтобы я поговорил с Фаиной Алексеевной и склонил её к принятию вашего выбора?

— Именно так. А ещё я бы хотела попросить, чтобы Николая Петровича перевели в вашу охрану.

Наверное, голос невольно дрогнул при мысли об Ольге Александровне, потому что Львов неожиданно хитро улыбнулся и спросил:

— Ревнуете?

— Ревную, — подтвердила я очевидное и почувствовала, как шерсть на моей рыси встаёт дыбом в желании защитить своё, а лисица неожиданно проявилась злым фырканьем и сверкание глаз. Хорошо, что, кроме меня, этого никто не заметил.

Со стороны двери раздалось невнятное: «Да что они все нашли в этом Хомякове?», но тон был уже куда более спокойный, значит, просьбу я озвучила правильную и Соболева перестала видеть во мне врага хотя бы временно. Львов тоже услышал слова Софии Данииловны и опять недовольно дёрнул ухом, словно там засела навязчивая муха. Похоже, в выборе невесты ему родители предоставили свободы ничуть не больше, чем мне — княгиня Рысьина перед побегом. Страшно подумать, что из себя представляли остальные кандидатки, если эта оказалась наименьшим из зол.

— Хорошо, Елизавета Дмитриевна, посодействую, тем более что Николай Петрович, как и вы, отказался выбирать награду, а службу у Ольги Александровны таковой точно не назовёшь.

Львов развернулся и вышел. Благодарности я ему лепетала уже в спину, но он лишь наклонил голову, показывая, что услышал и принял. Высокие гости двинулись дальше. Соколова же, судя по его громким воплям, потащили совсем не на экскурсию по университету. А я осталась одна. Казалось бы, можно спокойно посидеть над книгой, но что-то мешало погрузиться в чтение. Какая-то мысль билась на краю сознания, никак не позволяя отвлечься, но и понять, что я упустила, тоже не выходило.

Конец моим мучениям положил Тимофеев, вернувшийся в лабораторию после проводов высокого гостя.

— Ну вы и учудили, Елизавета Дмитриевна, — с порога сказал он.

— Я случайно упала, — честно призналась я. — И очень испугалась.

— По вам это было не слишком заметно. Ваша сцена с Софией Даниловной, знаете ли, была очень некрасивой.

Я всполошилась, что он меня может выставить из лаборатории насовсем, и быстро сказала:

— Я испугалась, сильно ударилась и мало чего понимала. Разве можно меня винить? К тому же я ни слова не сказала об увлечении Соколова антиправительственными заговорами. А то получится, что мы знали и промолчали.

Тимофеев вздохнул.

— Вздорный он человечек, но в некоторых вопросах настоящий талант, — проворчал он. — Правда, теперь таланту этому расцветать придётся где-нибудь на периферии, и только после отбывания срока.

— Срок за шутку?

Я поначалу удивилась, но вдруг подумала, что в характере Соколова было перепутать свёртки и взять не тот, а свёрток с бомбой вполне может ждать своего часа где-то в укромном месте. И я бы очень не хотела в этот час пересечься с аспирантом или с кем-нибудь из его товарищей. Судя по тому, что Тимофеев мне ничего не ответил, он тоже сильно сомневался в том, что аспирант хотел лишь пошутить.

— Вы говорили, Филипп Георгиевич, что исследования моего деда до сих пор не повторили, — сказала я, лишь бы перевести разговор на другую тему и прервать нехорошее молчание. — Что вы имели в виду?

— У него была прекрасная методика встраивания лечебного артефакта в тело пациента, — принял подачу Тимофеев.

— А зачем встраивать? — удивилась я. — Насколько я понимаю, достаточно простого контакта с кожей.

— Неправильно понимаете, Елизавета Дмитриевна, — ехидно ответил Тимофеев, явно садясь на своего любимого конька. — Если артефакт встраивать, и не просто так, а правильно, то работать он будет куда эффективнее. Тоньше настройка. Меньше потери магической энергии. Потерять, опять же, артефакт невозможно.

— Но если это такое полезное направление, почему за столько лет не нашли методику встраивания? — удивилась я.

— С чего вы взяли, Елизавета Дмитриевна, что не нашли? — усмехнулся Тимофеев. — Извиняет вас лишь то, что вы слишком далеки пока от целительства. Методики существовали и до вашего деда, возникали и после. Так что мы встраивали, встраиваем и будем встраивать.

Он лихо подмигнул.

— Но чем принципиально отличается методика моего деда? — продолжила я допытываться. — Или вы сказали так цесаревичу для красного словца?

— Что вы, Елизавета Дмитриевна? — удивился Тимофеев. — Методика Седых действительно была уникальной, передать он её не успел, потому что говорил, что хочет сначала довести до ума, а уж потом выносить на суд общественности. Но, увы, получилось как получилось.

Он грустно развёл руками.

— Вы так и не ответили на вопрос про принципиальное отличие от других методик, — напомнила я.

— Разве? — удивился он. — Артефакты, встроенные по его методике, становились частью тела пациента, понимаете? Их никак нельзя было обнаружить даже на аурном плане, и тем не менее они работали так, как надо. До сих пор есть пациенты, которые ходят с артефактами Седых и в других не нуждаются.

Он продолжал ещё что-то говорить, но я уже не слушала, потому что поняла, где находится артефакт, за которым все охотятся. Но понимание не делало меня ни на йоту счастливее, потому что мало знать, где лежит, надо ещё уметь достать.

— Филипп Георгиевич, — прервала я Тимофеева, который вовсю продолжал изливать на меня сожаления о целом пласте знаний, ушедшем с моим дедом, — наверное, можно понять, как их встраивать, если извлечь. Вы же извлекаете артефакты?

— Помилуйте, Елизавета Дмитриевна, зачем извлекать работающие артефакты, подвергая тем самым жизнь пациента опасности?

— А профилактические работы? Неужели никто не проверяет, не дают ли артефакты сбой?

— Елизавета Дмитриевна, такие артефакты перестают работать только со смертью носителя, — торжественно сказал Тимофеев. — Это раз. А два. Даже если бы мы захотели извлечь артефакт, вживлённый Седых, мы бы не смоги этого сделать.

— Почему? — удивилась я, холодея от нехороших предчувствий.

— Потому что обычными методами его невозможно найти. Он есть, но его как бы нет. Я подозреваю, что использовался авторский вариант пространственного кармана, но чтобы обнаружить вход в него, нужно понимать методику Седых, а это пока никому не удалось.