Глава 20

Итак, мне было жизненно необходимо найти записи моего дедушки. Но как подступиться к поискам? Чтобы понять кого-то, нужно думать, как он. Или хотя бы попытаться это сделать. Но даже чтобы только попытаться, нужно хоть немного знать того, чью шкуру хочешь на себя примерить. А что я знала о Седых? Да, собственно, почти ничего: талантливый целитель, которого были бы рады видеть в любом клане, но из-за замужества дочери он оказался привязан к Рысьиным. Причём не только сам, но и Звягинцев, который тоже мог устроиться не хуже в другом месте. А вот что Седых представлял из себя, как человек, я понятия не имела. Были ли у него какие-то ограничения или мой родственник считал, что ради достижения целей все средства хороши? На кой чёрт он засунул проклятый артефакт в меня? И как его теперь доставать? Подозреваю, что даже если кому в голову придёт разобрать меня на клеточки, артефакт достать не удастся. Встаёт интересный вопрос, что случится с артефактом после моей смерти. Вывалится ли он или так и останется на другом плане бытия? А если вывалится, будет ли неповреждённым? Боюсь, это можно проверить только опытным путём, а я к таким экспериментам совершенно не готова. Что ж, придётся выяснять окольными путями.

— Филипп Георгиевич, я бы хотела вернуться к книге Воронова.

— Елизавета Дмитриевна! — возмутился Тимофеев. — Я же вам всё объяснил!

— Я не собираюсь подвергать сомнению ваши слова, просто хотела уточнить, не опасно ли вообще проводить такие исследования? Что будет, если артефакт повредится? Сила Зверя рассеется? Или?..

— Точно это вам никто не скажет, но, скорее всего, попытается воссоединиться с хозяином, — проворчал Тимофеев. — С чего вы вдруг озаботились таким странным вопросом, Елизавета Дмитриевна?

— Даже не знаю, Филипп Георгиевич. Но если человек что-то делает небрежно, то это может привести к печальным последствиям. А мне показалось, вы упрекали господина Воронова именно в небрежности.

Я старательно вильнула, но Тимофеев слишком уж недоверчиво на меня посмотрел и ответил:

— Не в небрежности, а в подтасовке фактов, к выворачиванию их к нужному результату. Да и не проводил он никаких опытов с артефактами, в которых заключена частица Зверя, Он занимался только описанием.

Этот взгляд Тимофеева мне совершенно не понравился, он смотрел так, словно сканировал, и я прямо нутром чувствовала, что заведующий лабораторией изучает мою ауру. Ауру, в которой, если верить забракованной книге, инфернальная лиса успела нагадить. А вдруг на самом деле Тимофееву близки выводы Воронова о превентивном уничтожении носителей лишнего зверя, и только научные разногласия мешают с ними согласиться?

— Вы так странно на меня глядите, — не выдержала я.

— А? — очнулся Тимофеев. — Извините, Елизавета Дмитриевна, вы так старательно переводили разговор на работу Воронова, что я невольно заподозрил, что вам пришлось столкнуться с таким артефактом и в результате пострадать.

— В самом деле? — несколько нервно ответила я.

— Поэтому я посчитал необходимым изучить вашу ауру, — пояснил слишком спокойный после такого изучения Тимофеев.

А больше он ничего не пояснил, поэтому пришлось его подтолкнуть:

— И что же вы там увидели?

— Да ничего особенного. Вы совершенно здоровы, и Зверь ваш тоже совершенно здоров. Он ещё растёт, хотя уже видно, что сильный. Недаром у вас проблемы с княгиней Рысьиной.

— И это всё? — удивилась я.

— А что я ещё должен был увидеть? — в свою очередь удивился Тимофеев. — Хорошая чистая аура. Разве что… Вам явно покровительствует кто-то из богов, так?

— Наверное, — повела я плечами, не зная, считать ли отношение Велеса покровительством. Конечно, он для меня очень много сделал, но именно сейчас, когда мне так необходима его помощь, отказывается со мной разговаривать. А ведь от моей удачи или неудачи зависит очень многое.

Но Велес Велесов, а сейчас меня куда больше обеспокоило то, что Тимофеев ничего не увидел, хотя изучал он настолько внимательно, что я не могла не заметить. Этому могло быть несколько причин. Во-первых, Тимофеев всё прекрасно разглядел, но говорить ничего не стал из соображений, мне непонятных, но непременно для меня опасных. Во-вторых, мою ауру мог закрыть Велес — не зря же заведующий лабораторией отметил божественное покровительство. В-третьих, лиса могла к этому времени исчезнуть. Наверное, не такой уж плохой вариант, но при одной мысли об этом появилось глухое беспокойство и желание проверить перед зеркалом, там ли она.

— Я всё понимаю, Елизавета Дмитриевна, — снисходительно улыбнулся Тимофеев. — Покровительство бога — не то, чем делятся с представителями посторонних кланов. Но видят боги на месте Фаины Алексеевны я бы постарался найти с вами общий язык, потому что именно это нужно Рысьиным.

Возможно, он успел бы сказать ещё что-то не менее интересное, но наш разговор прервался появлением ещё одного действующего лица. Вошедшая была ненамного меня старше. Вошедшая? Нет, влетевшая. На лице девушки был написан самый настоящий ужас.

— Папа, — выпалила она с порога, тут же бросившись отцу на шею. — Я так испугалась. Мне только что рассказали, что у вас случилось.

— Боги мои, Анечка, да что такого случилось? — необычайно участливо заворковал Тимофеев. — Этот болван Соколов решил глупо пошутить, а далее уже просто раздули. Вот хоть Елизавету Дмитриевну спроси. Она как раз тут была.

Девушка порывисто ко мне повернулась. Пальто её было не застёгнуто, и под ним виднелось не только строгая юбка, но и белый халат. Дочь заведующего лабораторией целительских артефактов явно решила пойти по стопам отца если не в артефактном направлении, то в целительском точно. Внешне она была куда приятнее первой представительницы клана Соболевых, да и во взгляде не было презрительного высокомерия, отличавшего Софию Данииловну. Хотя возможно, всё дело в том, что первая была невестой цесаревича?

— Это действительно была некрасивая шутка Соколова, Анна Филипповна, — подтвердила я.

Пусть сама я в этом сомневалась, но подвести Тимофеева не могла: очень уж умоляюще он на меня глянул.

— Мне рассказали совсем другое, — чуть успокоившись, возразила Анна. — А именно, что Соколов пришёл сюда с бомбой, желая убить Михаила Александровича и только ваша самоотверженность, Елизавета Дмитриевна, помешала ему это сделать.

Я отметила, что она упомянула лишь цесаревича, хотя тот приходил с невестой, которая явно находилась в родстве с Тимофеевыми. Тем не менее приязни к ней не испытывали ни отец, ни дочь.

— Не было там никакой бомбы. Свёрток с книгами, — чуть поморщилась я, вспоминая, как глупо выглядела на полу рядом с неудачливым бомбистом.

— С Соколова сталось бы и настоящую бомбу пронести, — нахмурилась Анна. — Он такой… странный.

Пожалуй, странный — не самое удачное определение аспиранта. Я бы сказала, что его странности граничат с душевной болезнью и уж точно не должны оставаться незамеченными либо целителями, либо стражами правопорядка.

— Помилуй, душенька, кто бы его допустил с настоящей бомбой? — успокаивающе сказал Тимофеев. — Охрана цесаревича не зря жалованье получает. Ничего Михаилу Александровичу не грозило.

— Я бы не была в этом столь уверена. В прошлый раз, папа, ты меня тоже успокаивал, а потом выяснилось, что покушение было самым настоящим. И если бы не один из охранников, закончилось бы это печально для Львовых.

Я опять пожалела, что не успела расспросить Николая, что же такого случилось. Но я уверена в одном: если что-то печально закончится для Львовых, это для меня не столь страшно, как если это что-то печально закончится для Хомяковых.

— Львовы не столь малочисленны, чтобы гибель цесаревича стала критичной, — возразил Тимофеев.

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я, — вспыхнула его дочь.

Всё страньше и страньше, как говорила незабвенная Алиса. Я переводила взгляд с отца на дочь, пытаясь понять… нет, не что они говорят, а о чём они умалчивают.

— Ты ушла с занятий? — резко сменил тему Тимофеев.

— Нет, у нас как раз закончилась лекция, когда я услышала про тот ужас, что у вас случился.

Голос её дрогнул, и я испугалась, что успокоившаяся уже Анна сейчас расплачется.

— Это вы про Софию Данииловну? — «наивно» уточнила я. — Мне тоже она показалась слишком плохо воспитанной для того места, на которое претендует. «Ужас» — слово, которое её прекрасно характеризует.

Глаза Анны сразу зажглись симпатией. Её же отец успешно справился с улыбкой, заменив строгим взглядом и выразительным покашливанием.

— Елизавета Дмитриевна, не нам с вами осуждать выбор цесаревича.

— А он был? — уточнила я. — Или за него выбрали?

— Елизавета Дмитриевна! — воскликнул Тимофеев. — Мне казалось, что вы меня не способны шокировать больше, чем сегодня в коридоре. Но я ошибался.

— А что было в коридоре? — заинтересовалась Анна.

— Ничего интересного, поверь, душа моя, — мрачно посмотрел на меня Тимофеев.

По-видимому, повтор слова «задница» его нервная душа не выдержала бы, поэтому пришлось принять вид записной скромницы и опустить глаза долу, показывая, как мне стыдно за столь вопиющее нарушение правил приличия.

Анна подошла к моему столу, наверняка собираясь расспросить непосредственную участницу утренних событий, и этого душа Тимофеева тоже не выдержала.

— Елизавета Дмитриевна, уже обеденное время, — с сильным нажимом сказал он, выразительно щёлкнув крышкой карманных часов. — Пропускать приёмы пищи вредно для здоровья, так что вы можете идти. Но не задерживайтесь, вы мне будете нужны после обеда.

— Хорошо, Филипп Георгиевич, постараюсь не задерживаться.

Я захлопнула книгу, и Анна сразу обратила внимание на название.

— У Седых дельные книги, Елизавета Дмитриевна, — одобрила она. — Пишет легко и понятно.

— Честно говоря, мне пока не всё понятно, — призналась я, — но я разберусь.

— Тогда вам надо что-то попроще, — предложила она. — А уж потом вернуться к Седых. Зачем вы за него сразу взялись?

— Это книга моего деда, понимаете?

— Какой у вас замечательны дед, — пылко сказала Анна, прижав руки к груди.

Тимофеев сверлил меня тяжёлым взглядом, поэтому я больше ничего объяснять не стала, сразу отошла от стола. Но по пути завернула к зеркалу. Для посторонних — причёску поправить, для себя — проверить, что там с лисой. Беглый взгляд показал, что лиса никуда не делась, разве что стала выглядеть несчастнее. Дольше рассматривать я не стала — не хватало ещё потерять сознание в присутствии свидетелей. Слухи здесь расходятся только так, в этом я убедилась. Кто знает, во что трансформируется обычный обморок в глазах местных сплетниц: в недоедание или в беременность.

— До свидания, Филипп Георгиевич, — подчёркнуто вежливо сказала я, берясь за ручку двери.

— Я с вами, Елизавета Дмитриевна, — спохватилась Анна. — Мне тоже нужно пообедать.

За порог она выскочила, делая вид, что не слышит отцовского «Анна, вернись». Наверное, решила, что от меня скорее разживётся нужной информацией, чем от отца. Вон как выразительно смотрит, прикидывая, с чего начать разговор.

— Елизавета Дмитриевна, а зачем вам работа в лаборатории папы?

— Хочется финансовой независимости. Фаина Алексеевна меняет своё отношение ко мне чуть ли не несколько раз на дню, — пояснила я.

— Почему?

Анна удивилась вполне естественно, поэтому я решила не оставлять её несколько бестактный вопрос без ответа.

— С одной стороны, я дочь её любимого сына, а с другой — нежеланной невестки. Мою мать Фаина Алексеевна не слишком жаловала, а я на неё похожа.

— Да, мне папа рассказывал про брак ваших родителей, — неожиданно с сочувствием ответила Анна.

— Рассказывал? — неприятно удивилась я. — Зачем?

— О, не подумайте, это не из-за вас, — спохватилась она. — Просто как пример, к чему приводит брак с человеком, который стоит много тебя выше. Кстати, папа считает, что ваш дедушка погиб как раз из-за этого.

— Из-за чего? — я чувствовала себя совершенно запутавшейся.

— Из-за того, что его дочь была не пара Рысьину, — пояснила Анна. — Ни маг, ни оборотень.

— Положим, магия у неё как раз была, — чуть более резко, чем хотелось бы, ответила я, потому что внезапно вспомнила, на что она потратила свою последнюю магию: на убийство дочери.

— Очень слабая, уж простите, Елизавета Дмитриевна, мне так рассказывал папа, — с извиняющейся улыбкой уточнила Анна.

— Пусть так, но какое это отношение имеет к смерти моего дедушки?

— Он стремился доказать, что этот брак Рысьиным полезен. В результате влез в какую-то смертельную авантюру вместе с зятем.

Это уже становилось интересным. Возможно, о пропаже артефакта знает куда больше людей, чем я думала. Но Анна говорила несколько отстранённо, словно беседа, которую мы вели, её не слишком привлекала.

— И в какую, ваш папа не говорил? — я искоса на неё взглянула.

— Нет, подробностей он не упоминал, только что та стоила обоим жизни. И что это был конфликт с Волковыми.

— С Волковыми? — удивилась я. — Тогда странно, что моя бабушка продолжает с ними общаться.

— Тогда ничего не доказали, а подозрения остаются только подозрениями… Елизавета Дмитриевна, а расскажите, что произошло утром? — выпалила она, не в силах больше сдерживаться. — Михаилу Александровичу действительно ничего не угрожало?

— Разве что София Данииловна… — Анна даже не улыбнулась, продолжая требовательно на меня смотреть, поэтому я коротко обрисовала случившееся: — В остальном охрана оказалась на высоте и сразу скрутила Соколова, в свёртке которого были книги, а не бомба. Но свёрток они тоже обезвредили на всякий случай. Прикрыли сразу защитным куполом, а уж потом начали изучать.

— Но я слышала, что вы…

— Я просто упала, — твёрдо ответила я.

— А Софи? Она… — Анна замялась.

— Она тем более не пострадала.

— Нет, я не о том. Понимаете, Елизавета Дмитриевна, ходят слухи, что Львовы очень недовольны этой помолвкой и только и ждут повода её расторгнуть.

— Тогда София Данииловна ведёт себя непозволительно глупо, — заметила я. — Потому что сегодня она точно дала такой повод.

Мы вышли из здания и остановились на крыльце, поскольку дальше нам было не по пути. Я знала, где находится университетская столовая, и было это совсем не в той стороне, куда я сейчас пойду. Но бросить собеседницу на полуслове казалось неправильным. К тому же она рассказывает очень занимательные вещи.

— Анна Филипповна, вы же учитесь на целителя?

— А? — Она словно очнулась от своих мыслей. Судя по её лицу — не слишком весёлых. — Да, третий курс.

— Может, вы составите мне компанию за обедом и расскажете немного о студенческой жизни? — попросила я.

А заодно я узнаю, как так получилось, что от Соболевых делегировали совсем не ту барышню. Обмолвки, что самого Тимофеева, что его дочери были очень уж характерными. Или дело как раз в том, что наследнику нужна только невеста-оборотень?