11. Алекс

— Нет. Не Полина.

Я слышу этот голос или он мне мерещится?

— Вика?! — От лекарственной сонливости в глазах плывёт, но, чёрт побери, это она! — Девочка моя!

Она бросается мне на шею быстрее, чем я успеваю подскочить.

— Алекс!

И я слышу её дыхание, частое, прерывистое. Чувствую её духи. И словно пахнет весенним городом, и зеленью юной листвы, и клубничным вареньем, и сеном, и домом, и счастьем, и свободой — всем, что я так люблю. И немного жареной капустой. Но это явно из коридора.

— Ну-ну, — глажу её по спине. По такой худенькой спине, с выступающими позвонками, словно её год не кормили. — Не надо плакать, сокровище моё. Всё хорошо. Теперь точно всё хорошо. Ай! — дёргаюсь от ледяных пальцев, которыми она меня ущипнула.

— Это тебе за Полину! — отстраняется она, вытирая слёзы.

— Это медсе… — Чёрт, да зачем я вру-то! — Она…

Но тонкий пальчик накрывает мои губы.

— Тс-с-с! Всё потом.

«Ну, потом так потом», — целую я этот любимый пальчик. И этому миру словно добавили красок. Белоснежная белизна потолков. Слепящая яркость ночника. И этот вечер за окном или ночь… господи, какая разница, когда она рядом. Рядом!

— Ты вернулась? — перехватываю её руку и прижимаю к щеке. Но моя девочка морщится от колючей щетины, поэтому спускаю её пальцы ниже, к горячей шее.

— Я не могу без тебя.

— Я тоже, — тяну её за руку к себе, укладываю на груди, целую в макушку, но она поднимает голову и тянется к губам.

«Девочка моя! В этом мире есть что-нибудь слаще твоего поцелуя?»

Они нежные, мягкие, такие желанные, её губы. Я так по ним скучал! По их влажности, податливости, сочности. Они как живой источник. Я прижимаю её к себе и растворяюсь в ней… Но она снова отстраняется.

— Кстати, давно хочу тебе сказать: ты не умеешь целоваться, Алекс Берг.

— Что?! Я не умею целоваться? — я отодвигаю её от себя, чтобы посмотреть в эти бесстыжие глаза. — Да, я… Да у меня…

— Ну, видимо, просто ни одной из твоих Полин не хватило смелости сказать тебе правду, — нагло лыбится она и не думая извиняться.

— Ах так? Ну-ка иди-ка сюда, — я пытаюсь её поймать, но момент упущен. Дёргаюсь, но боль в едва заживших рёбрах заставляет только что не взвыть. Хватаюсь руками за живот, а эта зараза и не думает меня жалеть. Нет, ну надо же! Я, оказывается, не умею целоваться! Ладно, я поправлюсь и покажу ей, как я это не умею!

— А уютно тут у тебя, — обходит она палату, заглядывает в ванную, поправляет одеяло у меня в ногах. — Я привезла телефон и одежду. Но зачем они тебе?

— Ты была в своей квартире?

— Да, Алекс. Сволочь ты всё-таки, — садится она мне на ногу.

— Я сделал всё, что мог, — развожу руками и едва сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться и не сморщиться. Больно, костями-то, сколько бы бараньего веса в ней ни было. И понимаю, за что я её так люблю. Вот за эту независимость. За упрямство. За непокорность. За адский адреналин, на который я подсел однажды и, видимо, навсегда.

— И скрыл. И промолчал, — ёрзает она и явно специально, зараза.

— Я люблю тебя, дурочка! Я бы никогда не позволил потерять то, что тебе так дорого.

— Но если ты думаешь, что я сейчас растекусь лужицей, или надеешься получить снисхождение, потому что болен, — она всё же сползает на кровать с моих ног и наклоняется, всматриваясь в моё лицо. — То сильно ошибаешься.

— Если бы я хоть на секунду поверил, что имею на это право, на твою пощаду. На жалость. На помилование, — сжимаю я её плечи двумя руками и тяну к себе за тонкие косточки.

Боже, как я по ней скучал! Я это понимаю только сейчас, когда она рядом. Когда так взлохмачены её длинные каштановые волосы. Так невыносимо пронзителен её взгляд. Дикая. Сумасшедшая. Моя.

— Поехали домой, а? — я умираю от её близости. И первый раз за последние два месяца чувствую свои яйца. Их словно оторвали, когда она уехала. И вот они снова здесь — болят, сжимаются, мечтают разрядиться не просто где-нибудь под душем, а в её теле. В её долгожданном теле.

— Хитрец, — замирает она в нескольких сантиметрах от моих губ. Так близко, что я чувствую её дыхание. — Ну уж нет. Я хочу насладиться этим зрелищем сполна: как ты лежишь под капельницей. Обработать твои раны каким-нибудь едким раствором. Поставить тебе утку. Покормить с ложечки.

— Жестокая. Нравится видеть меня страдающим?

— Никогда. И только от моих рук. Я люблю тебя, Алекс. Больше жизни люблю. Но унизительной жалости от меня ты не дождёшься. Одевайся, если хочешь домой!

Она не вырывается. Я просто её отпускаю, и она встаёт, чтобы подать мне одежду. Чтобы поцеловать меня в плечо, когда я снимаю больничную тряпку. И во второе, когда я перевожу дыхание, так как любые движения, а особенно взмахи руками, пока даются мне непросто. Я сделаю всё, что она скажет, я пойду за ней как крыс за волшебной дудочкой Нильса, не спрашивая зачем, не думая о том, куда мы идём. Она — смысл моей жизни. Её соль, её свет. Без неё темно и невкусно. Без неё — смерть. Но с ней… я хочу жить.