12. Виктория

Утро, когда всё самое любимое рядом, стоит того, чтобы проснуться.

Открыть глаза и почувствовать счастье — стоит того, чтобы встать.

И я тихонько сползаю с дивана и иду на цыпочках мимо комнаты, где моё счастье ещё спит. Так хочется разбудить его поцелуем или пощекотать пёрышком голую пятку, что торчит из-под одеяла, уткнуться носом в ямочку между шеей и плечом, вдохнуть его запах.

И лучше всего было бы проснуться с ним рядом, но кровать слишком узкая для двоих. Могучая фигура Алекса и так едва помещается на этом скромном ложе. И он ещё слишком слаб и болен, чтобы мучить его сном в неудобной позе или недосыпом.

Хоть он и возражал, что я буду спать на диване, дорога на такси уже далась ему непросто, и подъём по бесконечной лестнице вымотал. Он устал. И я полежала рядом брёвнышком, пока он, обколотый лекарствами, не уснул, а потом сбежала. Пусть отдыхает. У меня и так есть, чем его порадовать. Например, завтраком.

Овсяная каша на воде выглядит серенько и невзрачно. Но приношу её со всем подобающим этому блюду уважением.

— Овсянка, сэр! — снимаю перекинутое через руку полотенце жестом профессионального дворецкого, пока Алекс трёт глаза и улыбается спросонья. Какой он необычный с этим коротким ёжиком волос. И с этими сходящими синяками и ссадинами вид у него определённо бандитский. — На всякий случай: я не Полина. Меня зовут Вика, и я твоя жена. Сразу пугаться не надо. Когда я сытая, я не опасна.

— А когда голодная? — всё же ловит он меня одной рукой за ноги и подтягивает к себе. Задирает кверху голову.

— Исключительно агрессивна. Но голых мужиков на завтрак не ем, — балансирую с полотенцем и тарелкой в кольце его руки.

— А поцеловать?

— А горячую кашу на грудь?

На самом деле она тёплая, но ему это знать не обязательно.

— Злыдня, — отпускает он меня и садится повыше к низкому изголовью кровати, пока я устраиваюсь на краешек рядом с ним. — Как там, ты сказала, тебя зовут? Полина?

— Упс! — набранная в ложку каша падает ровно в ложбинку на груди, и мы оба смотрим, как медленно она стекает вниз, а потом встречаемся глазами. — Извини, но это всё равно была ложка за Полину. А вот эта — за меня. И попробуй только не открыть рот.

— Я вроде как и сам есть могу. И вообще, кажется, не голоден.

— Упс! — рядом с первой падает вторая лепёшка. Алекс гневно выдыхает и всё же открывает рот. И стискивает зубы, не отдавая мне обратно ложку. — Ай-яй-яй! Плохая собака!

Всё же отбираю ложку, но в отместку ставлю ему бабушкин фарфор на грудь. А донышко всё же нагрелось.

— Чёрт! — подхватывает он тарелку, и шумно выдыхает, пока я с невинным видом слизываю кашу. — Да что же ты делаешь-то!

— Прости, прости, — вытираю остатки полотенцем. — Больше не буду. Ты всё же старенький, больной, тебе нельзя так волноваться, — глажу там, где уже так уверенно твёрдо, и пытаюсь выровнять своё моментально сбившееся дыхание. Я соскучилась по нему невыносимо, но вернулась не для того, чтобы его добить. — Кушай кашку, счастье моё!

Но куда уж мне выстоять даже против одной его руки, когда он сгребает меня в охапку, за шею, как котёнка.

— Как я по тебе скучал, — всматривается он пристально в мои глаза, посылая к чёрту все и свои, и мои шуточки. — Я больше ни за что тебя не отпущу. Никогда. Запомни это!

И я утыкаюсь в его грудь, потому что несмотря на всю эту браваду больше всего сейчас хочу плакать. Может потому, что он наконец рядом. Может потому, что он — мой, и все самые смелые из моих надежд оправдались. А может потому, что с ним так жестоко обошлись. Но в том, что у меня сердце разрывается, глядя, как он измучен, я ему, конечно, ни за что не признаюсь.

— Прости меня! — мой голос звучит тихо и жалко, но он только крепче прижимает меня к себе.

— Я простил. Ты всё правильно сделала, — прикасается он губами к моим волосам, шумно вдыхая их запах. — Я только не сразу это понял. Но это уже не важно. Главное, что ты вернулась. Или ты ненадолго?

— Как получится, — пожимаю плечами. — Надеюсь, навсегда.

— И я надеюсь, — он всё же принимается меня поцеловать. Но никак не могу позволить ему большего, чем влажно припавшие к моим его губы, требовательно заставляющие мои расступиться, открывающиеся, тянущиеся ему на встречу. Чёрт! Я почти теряю сознание, как всегда, в его руках. Плыву, теку, таю, теряю всяческое самообладание. Но ещё могу сопротивляться его сумасшедшему притяжению.

— Расскажи мне, как этой мерзкой Наденьке удалось всё провернуть? — разрываю поцелуй к нашему общему огорчению, но всё же благу.

— Очень просто, — возвращает он на грудь тарелку, которую всё это время так и держит в руке. — Как всё же легко, оказывается, убить человека, если задаться такой целью. А уж страдающего таким недугом, как аллергия, в разы легче.

— Она подсунула ему чеснок? — подкладываю под тарелку полотенце. И мягко, но настойчиво всё же заставляю Алекса глотать кашу.

Медсестра сказала, что у него совсем нет аппетита, но ему очень нужны силы. Пока ждали такси, эта мудрая женщина и рекомендации по его уходу мне дала, и даже курс медикаментов расписала. Ещё и дала в дорогу и эти самые лекарства, и складной штатив, чтобы ставить капельницы. Благо, что после ухода за больной мамой для меня с четырнадцати лет это не проблема: уколы, капельницы внутривенно. Маме не на кого было надеяться, кроме меня. И, судя по рассказам медсестры, Алексу тоже.

— Этого я точно не знаю, — напоминает Алекс о нашем разговоре. — Я в это время бегал за тобой.

— Или от меня, — улыбаюсь я, награждая его ещё ложкой каши.

— Возможно, она предварительно подменила и его таблетки, которые он постоянно пил. И не дала ему возможность сделать инъекцию лекарства, которое он тоже всегда имел под рукой. Не знаю. Приступ случился во время разговора с Громиловым.

— Со старшим? Я даже не запомнила его на свадьбе. Или не знала, что это он.

— Уверен, ты бы его узнала, — улыбается Алекс. — Они с сыном как две горошины из одного стручка. Но они приехали позже. Можно сказать, только ради этого разговора. Вот пока говорили, Ефремычу и стало плохо. Потом пока приехала скорая, пока суть да дело. Но, — Алекс открывает рот, жуёт, глотает и потом только продолжает: — Мне кажется, она и не хотела его убивать. Брачный контракт составлен так, что ей ничего не достанется в случае его смерти в течение первых лет брака. Плюс ей даже по завещанию, скорее всего, ничего не достанется.

— Так, может, это тогда был несчастный случай, — знаю, что выдвигаю сумасшедшую версию, но вдруг. — И как тогда она стала распоряжаться его имуществом как собственным?

— Добрая ты у меня, — вздыхает Алекс. — Помнишь наш брачный контракт?

— Фиктивный и подписанный фиктивным нотариусом?

— Вот нотариус как раз был настоящим, только не самым чистоплотным. И я, когда увидел его подпись на доверенностях Надежды, сразу всё и понял.

— Но как она заставила эти доверенности Демьянова подписать?

— А вот для этого у неё как раз было время между первым и вторым приступом, пока он был в её руках дома. Возможно, шантажировала его или заставила насильно. Честно, я понятия не имею. Но то, что она основательно подготовилась — бесспорно. И то, что переиграла нас с Демьяном, — однозначно.

— Почему же ты ничего не делаешь? — чуть не подпрыгиваю я на кровати.

— Вик, пусть оно идёт, как идёт. Сейчас это даже к лучшему. Она же сама роет себе яму. Там всё слишком сложно и тонко связано. Целая финансовая пирамида, которую она неумело и бестолково ради мести разрушила. Благодаря аренде, списывались налоги и расходы на содержание зданий. Кредиты платились со счетов Демьянова, но деньги приходили с дохода клубов. И если сейчас ничего не трогать, то деньги иссякнут так быстро, что она и опомниться не успеет. А уж как их подъедают судебные издержки! Она же целую армию адвокатов наняла, чтобы отсудить у меня «Айсберги».

— А ты уверен, что не отсудит? — я даже забываю, что его надо кормить, и Алекс забирает у меня тарелку и доедает сам.

— Не уверен. Но у моих юристов за расторгнутые договора больше претензий. И я не напрасно всё продал, чтобы закрыть долги, и мои клубы не ушли с молотка.

— То есть всё под контролем?

— То есть мне плевать, что там будет дальше, — выскабливает он остатки каши, и, облизав ложку, возвращает мне грязную посуду. — И на квартиры эти плевать. Это было просто вложение денег. И я их как вложил, так и снял.

— А на «Идиллию»? — ставлю я на стол тарелку.

— Иди сюда, — возвращает он меня на кровать и сжимает в своих ладонях мою. — Честно говоря, на всё плевать. На клубы, на бизнес, на большие деньги, — он обнимает меня двумя руками. — Я устал им соответствовать. Устал переживать. Устал постоянно бороться, что-то преодолевать, сражаться с системой, оправдываться, доказывать, что не идиот. Мне всё до чёртиков, до зубовного скрежета надоело. Я просто хочу просыпаться с тобой рядом, ходить на какую-нибудь обычную работу, а вечерами возвращаться домой к ужину и телевизору. И ни о чём, ни о чём сложнее, чем матч «Спартак—Динамо», больше не думать.

— Нет, — вырываюсь я. — Нет, Алекс. Я, конечно, приму любое твоё решение. Потому что и в богатстве, и в бедности. И в горе, и в радости. Я тебя ни за что больше не брошу. Но ты так жить не сможешь.

— Смогу, — набирает он в грудь воздуха. Вижу, что устал, что даже завтрак дался ему непросто, но он не показывает вида. — Если ты будешь рядом, я всё смогу.

— Ты просто болен, просто устал, — помогаю ему снова лечь. — Но поверь, тебе есть ради чего бороться за свою империю.

Не знаю готов ли он услышать про беременность, но в мои планы признаться вмешивается телефон.

— Привет, Слав! Да, всё хорошо, — отвечаю на вопрос Каланчи про свои дела. — Я на Алеутской. Нет, вещи остались в общаге. Заедешь?

И когда, получив согласие друга, поднимаю глаза на мужа, уже знаю, что зря затеяла этот разговор в его присутствии.

— И кто у нас, Слава? — не знаю, что холоднее: его ледяной голос или стальной взгляд.

— А кто у нас плохо кушал кашу? — возвращаю его обвинительный тон. И если он думает, что собираюсь оправдываться, то сильно ошибается. А если надеется, что буду послушной ласковой жёнушкой, то ошибается дважды.

Легко не будет, Берг! И хрен ты угадал, что я позволю тебе жиреть перед телевизором.